Дилетант в советской Арктике.

«Никогда не поздно стать тем, кем вы могли бы быть» – Джордж Элиот (английская писательница, настоящее имя Мэри Энн Эванс).

Москва-Норильск-Диксон. 1978 год.

Турбины ближнемагистрального, реактивного самолётика ЯК-40 заунывно подвывают и невольно нагоняют лёгкую, дремотную тоску. Многоопытные пассажиры рейса Норильск-Диксон, как и положено «аборигенам», безмятежно почивают, беззаботно развалившись в узеньких, неудобных креслицах. Только коллега-сокурсник, Толя Зимин, время от времени разворачивает в мою сторону бесконечно довольную физиономию и строит, как ему представляется, юморные рожи, показывая кривоватым указательным пальцем на мирно посапывающую, впечатляющих габаритных размеров женщину-толстуху. Вот, нехороший человек, издевается ещё! А если бы тебя сейчас, гнусная, ничтожная личность, выдернуть из тёпленького, самолётного кресла и водрузить на мой жёсткий деревянный картофельный ящик, веселья бы у тебя явно поубавилось!

Новое здание аэропорта «Норильск» на месте старой «Алыкели«

В 1978 году, по окончании Курсов полярных работников, мы с Толиком Зиминым перелетели на комфортабельном самолёте ТУ-154 из летней, душной Москвы в холодный, заполярный Норильск. Точнее даже не в Норильск, а в аэропорт Алыкель. Да и Алыкель, если честно, назвать аэропортом язык не поворачивается. Здание, в виде большого неблагоустроенного «сарая», насквозь продувается не по-летнему студёным ветром, и до самого потолка заполнено, радостно гудящими, голодными, кровожадными москитами. Обычный, захолустный, провинциальный аэровокзал. На улице тяжёлые, серые облака жадно лижут мокрую, скользкую землю. Все местные авиарейсы отменены из-за непогоды. Народу в сумеречно-мрачное, крохотное помещение зала ожидания набилось, как бестолковой, дальневосточной сельди-иваси в деревянную бочку. В буфет с моими скромными физическими данными ни в жизнь не протолкнуться. Спать негде. Да что там спать, размечтался, даже присесть где-либо невозможно. Нет свободных мест. В двух предбанниках постоянно толкутся «мутные», покрытые застарелыми татуировками, подозрительные личности. Пару раз перекурили с ними. Оказалось, за откровенно бандитской внешностью скрываются обыкновенные, можно даже сказать, милые, душевные люди. Именно они посоветовали перебраться в Норильск и ждать возобновления полётов в центральной городской гостинице. Нужно лишь заблаговременно предупредить администрацию о своём предстоящем рейсе.

Нас поселили на пятом этаже, в огромном, но на удивление недорогом, четырёхместном номере. Подумалось — дешёвый сыр бывает только в мышеловке. Поэтому с тревогой ожидали скорого появления на соседних, свободных койках тундровых оленеводов, но, как ни странно, наши опасения не оправдались. Под вечер в номер элегантно продефилировал интеллигентный, породистый красавчик, с лёгкой, благородной сединой в пышных, зачесанных назад волосах. «Шахматов» — представился мужчина. Ну, конечно же, подобный яркий, колоритный экземпляр не может носить пресную и скучную фамилию Иванов, Петров или Сидоров. Шахматов приехал в Норильск на профессиональную конференцию, но оказался заядлым картёжником, поэтому, позабыв обо всём на свете, азартно резался круглые сутки с Толиком в загадочный для меня, гусарский преферанс. Спал Шахматов мало, во время игры элегантно потягивал из горлышка дорогой армянский коньяк, но много. Изредка отпрашивался у Анатолия сбегать на «работу». Тщательно прихорашивался у зеркала, как актёр перед финальной сценой. Завершающим, ритуальным аккордом было приведение кожаной обуви в абсолютный, девственный порядок. «Прирождённый аристократ» Шахматов вальяжно подплывал к плюшевой ночной гардине и с её помощью неспешно придавал своим запылённым ботинкам совершенный, идеальный глянец.

Актёры кабачка 13 стульев

Пока Толик коротал время за интеллектуальной, карточной игрой с неутомимым Шахматовым, я пытался приобщиться к высокому театральному искусству. Наш этаж заселили артистами московского театра «Сатиры». Популярный, телевизионный сериал «Кабачок 13 стульев» в полном составе – пан Профессор, пан Зюзя, пан Вотруба, пани Зося и все остальные. Но меня интересовали «главные изюминки» этого творческого коллектива, глубоко обожаемые мной актёры, Андрей Миронов и Анатолий Папанов. Я провёл в сумерках длиннющего тоннеля-коридора несколько томительных часов ожидания. Назубок заучил вежливый, приветственный монолог, но при появлении знаменитостей колени противно задрожали, а мозг судорожно переклинило. Совершенно трезвый Папанов бережно поддерживал за локоток серьёзно подвыпившего Миронова, при этом они плотно и громко общались между собой, «в упор» не замечая робкого почитателя их выдающегося, актёрского таланта. Что делать? Ещё десяток другой шажков, и они бесследно исчезнут в узкой горловине дверного проёма. И тут из меня попёрла бурным потоком импровизация… Опешивший Папанов, вытаращил удивлённые, «фирменные» глаза, поперхнулся воздухом и возмущённо запричитал: «Какой корреспондент, какая газета Полярная звезда, час ночи, какое интервью, час ночи, все с ума сошли…». И ему вторило и поддакивало раскатистое, коридорное эхо: «С ума сошли, с ума сошли…».

Папанов и Миронов — красавцы!

В дверь номера настойчиво постучали. Не по-советски приветливая, молоденькая горничная порадовала возобновлением полётов в Алыкеле. Мы сгорбились под тяжестью баулов-рюкзаков, а до отчаянья расстроенный и огорчённый Шахматов переместился в дальний угол, драить «до блеска» запылившиеся ботинки. Народ в аэропорту основательно рассосался. Зарегистрировали авиабилеты, и расположились на свободной скамеечке поджидать приглашение на рейс. Из громкоговорителя послышалось что-то очень громкое, но, как обычно, бубнящее и неразборчивое. Толпа бывалых диксонцев ломанулась на лётное поле. Мы с Толяном мгновенно сориентировались и рванули вслед за ними. Багаж в руках, на горбу и в зубах. Длинной гусеницей-вереницей безмолвно поволоклись на шум прогреваемых двигателей. Вот и наша «букашка», самолёт ЯК-40. Лётчики называют его менее ласково, «окурок». Вместо привычного «высотного» трапа с улыбчивой принцессой-стюардессой, нас поджидала сиротская, алюминиевая лесенка, вывалившаяся жалким «аппендиксом» из-под низко свисающего хвоста и суровый мужчина-контролёр при ней. В салоне самолёта счастливому Толику досталось уютное местечко в одиночном ряду, к тому же рядом с иллюминатором. Моё же место оказалось в сдвоенном, к тому же с неожиданным, «милым» сюрпризом. Моя соседка по полёту, приподняла разделительный подлокотник между креслами и оккупировала своей выдающейся, широченной «кормой» оба посадочных места. Толстуха глядела на меня виноватыми, но очень добрыми, искренними глазами. «Джентльмен не может быть скрягой!» – промелькнула решительная мысль. Так я оказался на картофельном ящике, в хвостовой части летательного аппарата, где на меня беззлобно ворчали пассажиры рейса Норильск-Диксон, с трудом протискиваясь «по нужде» к вожделенной кабинке.

Вот и наша «букашка», самолёт ЯК-40

В настоящее время на сто процентов уверен, именно ЯК-40 вдохновил сатирика Жванецкого написать коротенький рассказ. «Летал я лет пять назад на этом самолёте. Так хорошо сидел. Смотрю, бегает какой-то юноша по салону. – (Спрашивает) «Как вам, удобно, неудобно?» – «Удобно, – говорю, – очень». Он взял и укоротил промежутки между сиденьями. Теперь не удобно. Вывод – каждый свой ответ надо обдумывать».

Расстояние между Норильском и Диксоном по прямой составляет чуть более пятисот километров. Совсем рядышком, по здешним, заполярным меркам. Через час спокойного, безмятежного полёта командир корабля ЯК-40 объявляет о предстоящей посадке на острове Диксон. Загорается табло с традиционной надписью – «пристегнуть ремни». Мой друг, Толя Зимин, добросовестно выполняет приказ, у меня же ремень по известной причине отсутствует. Остальные пассажиры самолёта реагируют на требование «пристегнуться» весьма странным образом, дружно, как по команде, спорхнули со своих насиженных мест и принялись торопливо одеваться-утепляться. Хотя, может быть они в чём-то и правы, ведь неумолимая и непреклонная статистика утверждает — пристёгивать ремни в самолёте надо лишь для того, «чтобы после авиакатастрофы тела не валялись, где попало, а сидели, как живые».

Напрасно наивная публика неистово спешила, возбуждённо колготилась и билась друг об друга в тесном проёме салона-западни, меня с картошкой обойти и опередить физически невозможно. Из подрагивающего самолётного чрева я первый выпрыгиваю на стабильно неподвижную «бетонку» взлётно-посадочной полосы и жадно вдыхаю сырой, студёный «кислород». Оглядываюсь по сторонам, осматриваюсь, как филин на охоте. Так вот ты какая, долгожданная, вожделенная Арктика! В глубокой бездне путаного подсознания я всегда выделял твой тихий, ненавязчивый зов и всю свою сознательную жизнь мечтал о тебе, бредил тобой в беспокойных снах и упрямо, настойчиво тянулся к тебе. А тропа-дорожка выдалась непростой и тернистой…

Алла Пугачева поёт: «Если долго мучиться, то что-нибудь получится». И это правильно, согласен, но мне по душе другое, близкое по смыслу, но более помпезное, возвышенное выражение — «Любую мечту можно превратить в реальность, если правильно расставить паруса».

Привет из прошлого. Рязань. 1977 год.

Чтобы сочинить достойные рифмы, а впоследствии грамотно уложить их в русло подходящей мелодии, необходимо, присутствие, как минимум, покладистой, терпеливой музы и конструктивного, созидательного настроения. Сегодняшним поздним вечером, «оттрубив» трудовую, заводскую вахту, я не стал дожидаться их незапланированного прихода, а спонтанно ухватился за «изгиб гитары жёлтой» и, без каких-либо серьёзных усилий и творческих мук, разродился давно зревшей и мучавшей меня в последнее время бесхитростной песенкой.

«Манит к себе Север, край снегов и льдов. Едут к нему люди, с разных городов. Едут за деньгами и от суеты, обрести покой души средь вечной мерзлоты.

Те, что на заводах заживо гниют, нас, рабочих Севера, сразу не поймут. Приезжай на Диксон, беги от суеты, обретёшь покой души средь вечной мерзлоты.

Кто пропился в доску в южных городах. Кто с любимой девушкой не совсем в ладах. Всех вас примет Север, спасёт от суеты, обретёшь покой души средь вечной мерзлоты».

В знаменитой «Гренаде» Виктора Берковского автор стихотворения Михаил Светлов удивляется странному поведению им же самим придуманного героя: «Он песенку эту твердил наизусть… откуда у хлопца испанская грусть?» По завершении своего «скорострельного», творческого процесса в мозгу пульсировали схожие, недоумённые мысли: «Почему простого, рязанского паренька, Вячеслава Мелина, равноудалённого от южных и северных высоких широт, крепко-накрепко скрутила в болезненный, гордиев узел нестерпимо-жгучая, тревожная полярная грусть? Зачем двадцатитрёхлетний, едва оперившийся, желторотый юнец, взывает к старческому, душевному покою? Какая неведомая сила мешает юноше наслаждаться сочными, трепетными радостями молодой, бурлящей жизни?»

Согласно теории американского математика-метеоролога Эдварда Лоренца, самая обыкновенная бабочка-крохотулька, взмахнув слабенькими, невесомыми крылышками, способна вызвать непредсказуемую лавину последовательных, разнонаправленных событий на всей огромной территории нашего необъятного земного шара. И вот не далее, как вчера, суровая, реальная жизнь убедила меня в незыблемой правоте стройной, гармоничной теории американского метеоролога. Хрупкая, миниатюрная девушка Лена, с соответствующей фамилией Воробьёва, произвела ошеломляющий «эффект бабочки», передав мне привет из недавнего прошлого от старинного армейского товарища, Васи Ушакова. Настойчивый и упрямый Василий, забытый мной в хаосе будничной суеты, на практике осуществил нашу заветную, романтическую мечту — успешно окончил Курсы полярных работников и уехал трудиться радистом-метеорологом на труднодоступный, легендарный остров Диксон. Леночка Воробьёва в мгновение ока разрушила состояние «неустойчивого равновесия» моей вяло текущей, унылой заводской жизни, и невольно подтолкнула к судьбоносным вратам коренного перелома, взбудоражив и подняв на поверхность глубинную, потаённую мысль — «Вся наша жизнь, это качели – взлёт, падение, и снова взлёт…».

Всемирно известный писатель-философ Лев Николаевич Толстой давным-давно поведал миру гениальную мудрость: «В судьбе нет случайностей; человек скорее создаёт, нежели встречает свою судьбу». По окончании техникума электронных приборов меня «распределили» на рязанский оборонный завод «Красное Знамя». Впереди светили три года «бесправного рабства» без малейшей возможности по собственному желанию поменять место работы даже внутри родного предприятия. А мятежная, беспокойная душа кричала, призывала, настаивала и требовала необычных приключений и романтического полёта за дальний горизонт! В то же самое время, профессия регулировщика радиоаппаратуры гарантировала «молодому специалисту» неторопливо-постепенный, стабильный карьерный рост, а в долгосрочной перспективе шикарный подарок от государства, в виде бесплатной квартиры со всеми удобствами и прочих, вытекающих из этих удобств, милых, приятных радостей-последствий. С другой стороны, меня реально напугал недавний пример упрощённо-прямолинейного жизненного пути коллеги-заводчанина из соседнего цеха. Юбиляра труда, в торжественной обстановке, бурно чествовали и сердечно поздравляли с «круглой датой», пятидесятилетием безаварийного «обслуживания» токарно-винторезного станка, ровесника Великой Октябрьской социалистической революции. Я с чувством лёгкого содрогания примерил на себя ровный и гладкий, как застывшее море, жизненный путь счастливого юбиляра, и в голове возник нешуточный, философский вопрос: «А нужна ли тебе, дорогой товарищ, такая тягуче спокойная, но «мёртвая» жизнь?». Поспешно, без малейшей паузы и сомнений, ответил сам себе: – «Да!… Не нужна!».

Бразильскому писателю Паоло Коэльо приписывают авторство простой и, одновременно, крайне банальной мысли: «Сами собой мечты явью не станут». Я с этим утверждением целиком и полностью согласен, только позволю себе с лёгкой иронией подметить, насколько оно весело перекликается с высказываниями чеховского учителя словесности: «Лето не то, что зима…Волга впадает в Каспийское море… а лошади кушают овёс и сено». Правильно говорят – мечтать не вредно, а я бы даже слегка перефразировал летучее выражение — мечтать полезно, но только конструктивно, и временами вопреки здравому смыслу. По окончании учебного заведения я обязан, как молодой специалист, отработать на предприятии по распределению не менее трёх лет. За моими плечами скромные десять месяцев. Я осознавал незыблемость советского, трудового законодательства, но предварительно продумав до скрупулёзных мелочей слёзную просьбу, отпустить меня в Москву на Курсы полярных работников, с робкой надеждой на эфемерное чудо записался на приём к директору завода «Красное Знамя», Андронику Ивановичу Турпитко. Директор прогнозируемо, в вежливой форме, отказал: «Молодых специалистов законодательно запрещено увольнять в течение срока отработки. Допускается единственное исключение в случае перехода специалиста на выборную комсомольскую, партийную или советскую работу. Если желаете, могу уволить Вас по статье за нарушение трудовой дисциплины. Но предупреждаю, с таким пятном в биографии Вас в дальнейшем не в каждое приличное заведение примут дворником или кочегаром». Через неделю решился ещё раз «побеседовать» с генеральным. Не успел толком просочиться в кабинет и сказать «здравствуйте», как руководитель завода отчаянно замахал руками и жестом показал «на выход», а словами добавил: «Разговор на тему увольнения закрыт раз и навсегда». Как думаете, нормальный человек запишется на приём в третий раз? Нормальному индивиду подобная мысль в голову не придёт, а конструктивному мечтателю запросто. На что я тогда надеялся? Естественно, на какое-то чудо расчудесное. Составитель русского толкового словаря Владимир Иванович Даль доходчиво объясняет: «Чудо – всякое явление, кое мы не умеем объяснить, по известным нам законам природы. …явление едва сбыточное». Таким образом, возможность наступления чуда, согласно теории вероятности, ничтожно мала и естественным путём стремится к нулю. Но пути господни неисповедимы, и секретарша генерального директора, ввиду его физического отсутствия на рабочем месте, направляет меня к его Заму. Заместитель, не утруждая себя тщательным изучением ситуации, бегло «сканирует» мою «челобитную» и со словами «непонятно, зачем гоняют людей по директорам с подобной мелочью!», лихо «подмахивает» заявление. Как думаете, свершилось чудо, или произошла случайность? Вполне вероятно, оба события одновременно. Чудо, чтобы наставить меня в будущем на «путь истинный». А Господин Великий Случай великодушно «сдался» под напором моих бесконечно-настойчивых, молитвенных просьб.

Курсы полярных работников. Подмосковное Кучино. 1977 – 1978 год.

«Ну, товарищ, рассказывай, как ты докатился до такой жизни?» «Как, как! Да очень просто, ведь я – Колобок!» Это анекдот. А я докатился до Курсов полярных работников, благодаря службе в Советской армии с незнакомым мне прежде Василием Ушаковым, внезапного отсутствия на рабочем месте всегда пунктуального директора завода «Красное Знамя» Турпитко Андроника Ивановича, незапланированного визита в Рязань студентки Московского гидрометеорологического техникума Лены Воробьевой, неожиданно оказавшейся моей землячкой и, по счастливой случайности, подругой курсанта Васи Ушакова, который, так уж совпало, обучался на Курсах полярных работников, расположенных на территории Московского гидрометеорологического техникума. Цепочка «совершенно случайных» событий замкнулась. И в один прекрасный день, полностью доверившись иллюзорному «шестому чувству», я приобрёл железнодорожный билет до подмосковной станции Кучино, интуитивно осознавая, «…что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила».

Мне очень нравится каламбур Альберта Энштейна на данную тему: «Я верю в интуицию и вдохновение. Иногда я чувствую, что я прав. Я не знаю, прав ли я.»

На входной двери неказистого, одноэтажного, деревянного домика, выкрашенного в армейский, зеленый цвет, читаю объявление: «Сообщаем, что Курсы полярных работников (КПР) готовят гидрометеорологов и радистов для работы на полярных станциях Советской Арктики. Курсанты обеспечиваются стипендией в размере 60 рублей. Срок обучения для обеих специальностей 8 месяцев.

На Курсы принимаются мужчины и женщины в возрасте от 20 до 30 лет, обладающие навыками в приёме на слух азбуки Морзе со скоростью 60 знаков в минуту для поступающих на радиотехническое отделение и 100 букв – на гидрометеорологическое отделение. Передача должна быть качественная в пределах 90 — 110 букв в минуту.

Поступающие на Курсы должны иметь среднее образование и быть годными по состоянию здоровья для работы на Крайнем Севере. Экзамены проводятся только по приёму на слух и передаче на ключе. Сдавшие экзамены направляются на медицинскую комиссию.

Заявления принимаются ежедневно с 16 до 20 часов (за исключением выходных дней) по адресу: станция Кучино, Горьковская железная дорога. Помещение Гидрометтехникума.»

Объективно оцениваю свой профессиональный уровень и «не отходя от кассы» самоуверенно рассуждаю — экзамен по азбуке Морзе для первоклассного радиста советской армии и спортсмена-коротковолновика, это «легкотня и детский сад». Но, как выяснится несколько позже, я был не совсем прав, вернее совсем не прав. Пять человек претендовали на одно вакантное место, как в престижных Высших учебных заведениях нашей страны. А что вы хотите? Курсы полярных работников — единственная «кузница кадров» для полярных станций Советского Союза, которая находится под патронажем Совета министров СССР. Согласитесь, звучит весьма солидно!

Курсанты выпуска 1978 года. У входа в «зелёный» домик КПР

Когда нашёл свою фамилию в коротеньком списочке зачисленных на желанные Курсы, то радовался и подпрыгивал от счастья, будто бы выиграл дефицитный автомобиль «Москвич» в вещевую лотерею. Ещё больше радости принесла весна 1978-го года, когда директор Сычёв вручил курсанту Мелину тёмно-зелёные «корочки» свидетельства об окончании Курсов полярных работников с отличными оценками по всем специальным дисциплинам. Но главное даже не это. Мы искренне благодарили милостивую судьбу за знакомство с настоящими Полярниками, добрыми и терпеливыми преподавателями Курсов, несравненными профессионалами своего дела, которые крепко, надёжно и на века «вдолбили» в наши молодые, слегка ветреные головы знания по гидрологии и метеорологии, а также помогли отшлифовать до абсолютного совершенства искусство полярного радиооператора. Вечная память директору Курсов полярных работников Сычёву. Никогда не забудем скромнейшего человека, наставника по радиоделу, радиста полярной авиации, Героя Социалистического труда и орденоносца, Куксина Олега Архиповича. Навсегда останется в памяти самый любимый преподаватель всех, без исключения, выпусков КПР, кандидат географических наук, мой земляк рязанец Юрий Никифорович Синюрин.

Краткая историческая справка. Предположительно в 1934-1935 году появились Курсы полярных работников при Главном управлении Северного морского пути, которые готовили специалистов для работы на труднодоступных и полярных станциях Советского Союза.

До Великой Октябрьской социалистической революции 1917 года на месте Московского Гидрометеорологического техникума (МГМТ) и Курсов полярных работников находилась усадьба Рябушинского, известного русского учёного, промышленника и мецената, который основал в Кучино Аэродинамический институт. Гидрометеорологический техникум открыли в 1930 году на базе Салтыковской трудовой школы, а в 1937 году перевели в Кучино. Московский гидрометеорологический техникум стал первым специальным учебным заведением, положившим начало подготовки в Советском Союзе квалифицированных кадров в области метеорологии и гидрологии. Таким образом, Курсы полярных работников в Кучино начали свою работу только после переноса МГМТ из Салтыковки, то есть не ранее 1937 года.

Во время Великой Отечественной войны Курсы полярных работников готовили военных радистов для работы во вражеском, немецком тылу.

В 1989-м году Курсы полярных работников перевели на территорию Метеообсерватории, в посёлок Верхне-Дуброво, Свердловской области. Последним директором Курсов в Кучино стал бывший начальник Певекского управления гидрометслужбы Власов Евгений Георгиевич.

До 2008 года «зелёный домик» Курсов полярных работников использовался Московским гидрометеорологическим техникумом, как учебная метеостанция. По неизвестной причине в этом же году исторический «зелёный домик» в Кучино был полностью уничтожен огнём беспощадного пожара.

Остров Диксон, 1978 год. «Манит к себе Север, край снегов и льдов…»

Вдоль широко вытянутого деревянного фасада двухэтажного здания диксонского аэропорта равномерно распределились разрозненные группы встречающих и старенькие автотранспортные средства — УАЗики, автобус ПАЗ и один грузовичок. Над входом в зал ожидания возвышалась эдаким небоскрёбом «высотная башня» пункта управления полётами. Диксонцы одеты не по-летнему тепло, и не по-детски основательно. Куртки, штаны, шапки, кирзовые сапоги, шарфики, перчатки. Небо ясное, голубое, солнце сочное, яркое, больно бьёт по «шарам», но совсем не греет. После шумных, радостных, но скоротечных «обнимашек-целовашек» «привокзальная» площадь вмиг опустела. Всех вновь прибывших подобрали, разобрали и расхватали, кроме нас с Толиком, оказавшихся чуждыми элементами на этом радостном празднике жизни. Как в известной юмореске – «такое впечатление… возникло, что нас не ждали. Но у нас с собой было… чего расстраиваться. Нормально, Григорий!.. Отлично, Константин!» Внизу, вдоль морской, береговой черты, примерно в километре, разбросаны двух, трёхэтажные дома и мелкие, приземистые, деревянные домишки островного посёлка Диксон. К нему из аэропорта ведёт одна единственная грунтовая дорога. Заплутать в хорошую погоду, как теоретически, так и практически невозможно. Жизнерадостно скатываемся под горку. Так и хочется затянуть бодрую, строевую пионерскую песню: «Вместе весело шагать по просторам, по просторам, по просторам. И, конечно, припевать лучше хором, лучше хором, лучше хором». Тяжёлый, вместительный рюкзак с радиолюбительской, приёмо-передающей техникой за спиной заставляет перейти на лёгкую трусцу, но кисти рук быстро «отваливаются» от неподъёмных сумок с харчами и алкогольной продукцией, вынуждая стопориться время от времени, чтобы чуток передохнуть. К величайшей досаде лишь возле посёлка нас догоняет тот самый невзрачный грузовичок-бортовичок. Ну, вот если бы знать всё наперёд… Молодой, разговорчивый, искроглазый шофёр приветливо, гостеприимно, и безобидно настойчиво, заталкивает нас в душную, запотевшую изнутри кабину. Свои надоевшие баулы небрежно забросили в полупустой кузов. Едем, пытаясь наслаждаться серыми, унылыми пейзажами, подпрыгивая на бесчисленных кочках и проваливаясь в многочисленные канавы. «Витя – представляется парень, и тут же добавляет – Павлов». Спрашивает: «На практику или на работу приехали?» — «Мы окончили Курсы полярных работников». — «А-а-а, ну, тогда вам в «Музыкальную шкатулку». – «Да, нет, мы, знаешь, пока по танцам не соскучились». — «Это общежитие гидрометслужбы на Папанина три… Ну, вот и приехали. Выгружайтесь. Я к вам вечерком загляну, если не возражаете». А мы совсем не против, мы даже за…

«Музыкальная шкатулка».

Папанина, 3 «Музыкальная шкатулка»

Все транзитные работники Диксонского Управления гидрометслужбы, радисты, гидрологи, метеорологи, механики, повара, геофизики, начальники полярных станций и обсерваторий, обязательно проходят через знакомство с общежитием на улице Папанина номер 3. Это своего рода зал ожидания, импровизированный вокзал, где полярники «сидят на чемоданах» и готовы в любую минуту выехать, вылететь или отплыть в назначенный всемогущим отделом Кадров труднодоступный, арктический уголок. Но мы с Толиком, новички и дилетанты в Арктике, пока ничего об этом не знаем и даже не догадываемся.

Через двойные, скрипучие двери затаскиваем в сумеречный «холл» общежития пожитки-вещички и аккуратно складываем их под художественно выполненный плакат-растяжку «Похмелье – второе пьянство!». У меня в этом направлении опыт полностью отсутствует, поэтому охотно верю на слово искушённым, бывалым коллегам-полярникам. Комендант общежития, Афиногенова Валентина Григорьевна, заводит нас в комнату «на четверых», где две кровати уже кем-то заняты, она по-быстрому объявляет, о запрете распивать в помещениях общежития спиртные напитки, курить табачные изделия и громко, беспричинно, шуметь. Спрашивает: «Вы в Кадрах отметились?» – «Где???» — «Понятно. Тогда дойдите до отдела Кадров и доложитесь о приезде». Ключ от комнаты нам не выдала. Оказывается, двери в общежитии запирать не принято, тут считается, что «совесть – лучший контролёр».

Начальник отдела Кадров Серебровская Дагмара Яковлевна, милая, добрая, «бальзаковского» возраста женщина, разговаривает с нами, как с детьми малыми. Хорошо ли добрались, где остановились, всё ли в порядке с деньгами, не нужно ли чем помочь? Может тёплая одежда требуется? И неожиданный вопрос: «На какую полярную станцию хотели бы поехать?»  Оказывается, можно выбирать! Толик растерялся, стушевался весь, замялся и без сопротивления согласился на остров Андрея. Я же озвучил твёрдое желание работать на Земле Франца Иосифа. Дагмара Яковлевна заметно оживилась, можно сказать, обрадовалась: «Вам здорово повезло, на станции Нагурская имеется свободная вакансия старшего гидрометеоролога-радиста». – «Так ведь я не смогу работать старшим, мне бы для начала что-нибудь попроще». – «Уверяю Вас, справитесь! Ребята помогут».

Вечером Витя Павлов в «пух и прах» разнёс наше «неправильное» поведение в Кадрах. «Эх, вы, салаги непутёвые! Надо было проситься на материковую полярку (полярную станцию)!» – «Так ведь там платят меньше». – «Платят не намного меньше, зато всё лето рыбка свежая, оленина, зайчатина, «борты» (вертолёты МИ-8 и самолёты АН-2) постоянно летают с почтой и спиртным. Гуси настоящие, гуменники и белолобые, а не казарка тощая, островная. Лето длинное и тёплое, а полярная ночь короткая, пролетит, не заметишь. Зимой на песца охота знатная, а это и развлечение, и деньги дополнительные. Толик едет на Андрея, полярка рядом с «материком», из островных станций, можно сказать самая лучшая, а вот твоя Нагурская, это «ссылка», непонятно за что тебя туда упекли». – «Не упекли вовсе, я сам в Нагурскую напросился, вернее на ЗФИ (Землю Франца Иосифа)». – «А зачем просился-то, кто тебя за язык тянул???» – «Я радиолюбитель-коротковолновик, хочу оттуда в эфире поработать. Первым буду из Нагурской». – «Точно, будешь! Успокойся, нормальный туда добровольно не поедет. Завтра познакомлю тебя с местными радиолюбителями, Сашей Малыгиным, Петей Костровым и Васей Мосиным. А пока предлагаю тост «за ненормальных». В принципе, мы все здесь такие».

Надо признаться, приближалась к логическому завершению пятая по счёту бутылка водки. Со слов Вити, если распивать «напиток» чинно и благородно, то Афиногенова ругаться не будет. Главное, вести себя «не громко» и «не пи́сать мимо унитаза» (пошутил, скорее всего). Угощали каждого, кто хоть на секунду просовывал голову в комнату. Витя знал абсолютно всех, как, впрочем, и его тоже. Такое ощущение, будто бы в этом доме проживает одна большая, дружная, хлебосольная родня. Что удивляло, никто не надоедал своим долгим присутствием, не наглел, быстренько, но с достоинством, принимал внутрь «сто грамм», бросал в рот щепотку закуси, и незаметно, практически по-английски, исчезал. За один вечер перезнакомились со всей общагой.

На вопрос «почему у вас тут два Диксона, один на материке, другой на острове?» Витя без предупреждения исчезает за дверью и возвращается в обнимку с лохматым, бородатым, сильно утомлённым мужичком, который явно минуту назад крепко спал безмятежным сном праведника. «Знакомьтесь, Григорий, наш краевед, бывший преподаватель истории и географии». Гриша поправил на носу перекосившиеся очки, взбодрил себя незначительной дозой алкоголя и очень складно, последовательно и доходчиво соткал историческое полотно Диксона от времён его «сотворения» до наших дней.

Остров Диксон и посёлок Диксон

«Остров Диксон, на котором мы находимся в настоящий момент, до 1738 года оставался безымянным. Впервые нанёс его на карту и назвал Большим Северо-Восточным островом, штурман Федор Минин, начальник Обь-Енисейского отряда Великой Северной экспедиции. Однако официальное название так и не прижилось, и мореходы-промышленники именовали остров в одно время «Долгий», а несколько позже «Кузькин». В честь помора, которого, согласно старинной легенде, звали Кузьма-Кузька. В 1875 году в бухту острова Кузькина вошло шведское парусное судно «Прёвен» под командованием барона Адольфа Эрика Норденшельда. Удобная, глубоководная бухта настолько понравилась мореплавателю, что он дал ей имя финансиста экспедиции Оскара Диксона и без веских на то оснований объявил: «Эта гавань – лучшая на всём северном берегу Азии, и со временем будет очень важна для сибирской торговли». Почему я сказал «без веских на то оснований»? Да, очень просто, ни Норденшельд, никто либо другой до него, не проводил разведку всего северного побережья Сибири на предмет поиска хорошо защищённой гавани! Ввиду этого, смелое заявление Норденшельда считаю голословным и необоснованным. А в 1878 году, во время триумфального, сквозного плаванья по Северному морскому пути на пароходе «Вега», Норденшельд вновь остановился в любимой бухте и назвал в честь благотворителя Оскара Диксона, теперь уже весь остров. Вполне вероятно и это, очередное название острова могло бы кануть в Лету, если бы начальник Российской гидрографической экспедиции Андрей Ипполитович Вилькицкий в 1894 году на официальном уровне не увековечил имя шведского купца, присвоив острову его нынешнее название — Диксон.

В 1901-м году, во время Русской полярной экспедиции Эдуарда Толля, на северном берегу диксонской бухты построили деревянный амбар для хранения угля и различного экспедиционного инвентаря. Этот сараюшка и положил начало будущему островному посёлку Диксон! Почти через пятнадцать лет, в 1915-м году, на острове возвели два первых жилых, деревянных дома и баню. Создали запасы угля. 7 сентября 1915-го года принято считать днём основания Диксона. Именно в этот день диксонская радиостанция провела первую радиосвязь с Исакогорской радиостанцией под Архангельском. В следующем, 1916-м году, по постановлению Совета министров Российской империи, на остров завезли приборы и оборудование для оснащения постоянно действующей гидрометеорологической станции. В советское время, в 1930-х годах, на базе гидрометеорологической станции построили геофизическую обсерваторию и радиогидрометеорологический центр, который совсем недавно преобразовали в Диксонское управление гидрометслужбы, где мы с вами, с огромным удовольствием и неподдельным энтузиазмом, в настоящее время трудимся.

В конце 1950-х годов на острове Диксон построили аэропорт, а самый северный в Советском Союзе морской порт решено было возводить на материке, практически «напротив» островного поселения. Вскоре морской порт начал «обрастать» жилыми и служебными постройками, появились производственные помещения, склады, магазин, школа. Постепенно образовался материковый посёлок Диксон. Такая, вот, получилась короткая история, на самом деле довольно-таки масштабной эпопеи возникновения «двух Диксонов».

Спрашиваю Григория: «А про Нагурскую расскажешь?» – «Для чего тебе?» – «Еду туда работать!» – «Еду – это очень «громко» сказано. Летом, над «чистой» водой, вертолёты в одиночку не летают — запрещено, а в паре их только на ЧП выпускают. Дожидайся теперь, пока море замёрзнет. Крепко повезёт, если к Новому году до станции доберёшься. Я тоже жду оказию на ЗФИ. Времени у нас с тобой на Диксоне — «вагон и маленькая тележка». Как-нибудь и до Нагурской очередь дойдёт, расскажу, потерпи пока».

Глубоко за полночь выхожу в длинный, гулкий коридор первого этажа глотнуть относительно свежего, не до конца прокуренного воздуха. Ощущение, будто бы очутился внутри лесного муравейника, растревоженного внезапным, ливневым дождём. Бесконечное, броуновское движение. Всё ходит ходуном, и кружит каруселью. Двери комнат беспрестанно хлопают, не успевая до конца закрыться. Деревянная лестница на второй этаж постоянно скрипит под ногами «бестелесных теней», едва различимых в полумраке тусклой, электрической лампочки. Где-то тренькает простенькими аккордами плохо настроенная гитара, и доносятся обрывки до боли знакомой, бардовской песни. В раскатистой глубине второго этажа раздаётся короткий, всепроникающий, женский хохот, а на первом этаже отовсюду гудят осиным роем, слегка приглушённые тонюсенькими фанерными стеночками, возбуждённые, мужские голоса. В голове внезапно вспыхивает яркой искоркой спонтанная догадка – в ночное время, без строгого контроля «железной леди» Афиногеновой, классическое общежитие Диксонсого гидромета на Папанина три превращается в развесёлую и разудалую «Музыкальную шкатулку».

Валериан Альбанов – человек и пароход.

Гидрографическое судно «Валериан Альбанов»

Писателю и актёру Вуди Аллену приписывают чрезвычайно мудрое высказывание: «Если вы хотите рассмешить Бога, расскажите ему о своих планах». Сегодня на собственной шкуре убеждаюсь в истинной правоте его слов! Ещё вчера я плотно сидел «на чемоданах» в «Музыкальной шкатулке» в нервном, нетерпеливом ожидании непредсказуемой оказии на Землю Франца Иосифа, а сегодня безмятежным взором провожаю из корабельного иллюминатора, так и оставшийся для меня не познанным, загадочный остров Диксон. Не далее как вчера я обсуждал на полном серьёзе с радиолюбителем Сашей Малыгиным время и частоты «трафиков» связи между полярной станцией Нагурская и островом Диксон. А бортрадист Петя Костров помог мне приобрести шикарную лётную «кожанку» и унты на натуральном, собачьем меху. Сердобольный Вася Мосин «через завсклада, через директора магазина, через товароведа достал дефицит», две утеплённые тельняшки с длинным рукавом. Будет в чём покрасоваться и показать себя на вечно холодной, ледяной Земле Франца Иосифа! И вдруг неожиданно, а вдруг, это всегда неожиданно, меня экстренно вызывают в отдел Кадров. «Надо срочно заменить радиста-метеоролога на полярной станции «острова Гейберга». – «А где это?» – «Рядом с Северной Землёй» – «Хорошо. А когда выезжать?» – «Прямо сейчас!» – «А как же Земля Франца Иосифа?» – «Обещаем и даём честное, «диксонское» слово, после отпуска отправить Вас на ЗФИ!» Эх, ты жизнь жестянка! Крутит, вертит людишками… И осталась на долгую память в трудовой книжке казённая запись – «направлен старшим радистом-гидрометеорологом на полярную станцию Нагурская». А побывать там в реальной жизни посчастливилось лишь один разок, да и то транзитом, во время невообразимо длительного перелёта на вертолёте МИ-8 по маршруту: остров Диксон, остров Средний, остров Хейса, остров Виктория, полярная станция Нагурская, остров Грем-Бэлл, мыс Желания.

Для бесконечного вселенского бытия «люди-человеки» являются сподручным, подножным, строительным материалом, из которого жизнь-создатель неустанно вяжет, ткёт, плетёт и лепит мудрёные кружева-кренделя. Простому смертному не дано понять суть их дивных хитросплетений. А очень хочется. Я лежу на верхней койке в тесной каюте гидрографического судна «Валериан Альбанов» и вспоминаю полудетективную, запутанную историю из дневниковых записей Валериана Альбанова, штурмана экспедиции Георгия Львовича Брусилова на судне «Святая Анна».

У людей-непрофессионалов, поверхностно интересующихся историей освоения Арктики, в голове наверняка перемешаны похожие друг на друга три морские, полярные экспедиции, которые вышли в Северный Ледовитый океан практически одновременно. В июле 1912 года из Санкт-Петербурга направилась на покорение Северо-Восточного морского пути шхуна «Святая Анна» под руководством морского офицера Георгия Львовича Брусилова. В августе 1912 года из Архангельска к Северному полюсу отправилась шхуна «Святой Фока», под командованием старшего лейтенанта Георгия Яковлевича Седова. И наконец, в августе 1912 года на парусном боте «Геркулес» на трассу Северного морского пути «самовольно» вышел геолог и полярный исследователь Владимир Александрович Русанов. В экспедиции Брусилова принимала участие в качестве врача Ерминия Александровна Жданко, племянница начальника Главного гидрографического управления. А врачом экспедиции Русанова была его невеста, француженка Жюльетта Жан. До 1914 года все три экспедиции считались пропавшими без вести. Невольно поверишь в, так называемый, морской предрассудок — «Женщина на корабле – к беде». Однако, несмотря на то, что в состав экспедиции Седова входили только мужчины, это обстоятельство не спасло экспедицию от неудачи — основная цель путешествия не была достигнута, а командор и несколько его подчинённых трагически погибли. Современники характеризовали Седова коротко, но ясно: «Смел до безумия». Именно это качество, на мой взгляд, и погубило Георгия Яковлевича. В Арктике не место жалким трусам, однако, и смелость не должна граничить с неприкрытым безумием, которое он неоднократно проявлял. Правда, это уже совсем другая история. Судьба Брусилова, Русанова, членов их экипажей, кораблей «Геркулеса» и «Святой Анны» до сих пор неизвестна и наполнена тайнами-загадками. Скорее всего, нам никогда не удастся до конца узнать полную правду этого фантастического хитросплетения. Как тут не вспомнить стихи Юрия Визбора: «Абстрактная картина, судеб переплетенье, и так несправедливо, что жизнь у нас одна».

Ещё большей сумятицы и неразберихи в умы читателей и кинозрителей внёс приключенческий роман Вениамина Каверина «Два капитана». Образ главного героя, капитана Татаринова, «срисован» один в один с бесстрашного, упрямо-настойчивого, бескомпромиссного и в высшей степени амбициозного Георгия Яковлевича Седова. Помните? «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» В то же самое время вымышленная шхуна «Святая Мария» повторяет маршрут и время путешествия экспедиции Георгия Львовича Брусилова на «Святой Анне». А поиски пропавшей экспедиции книжного капитана Татаринова перекликаются с реальными поисками и находками артефактов экспедиции Владимира Александровича Русанова. И всё же, основная завязка сюжета романа начинается с таинственного письма со строками об удивительной полярной экспедиции, подписанного штурманом дальнего плаванья Климовым. В открытом письме к читателям Каверин «чистосердечно» признаётся: «Дневник штурмана Климова, приведённый в моём романе, полностью основан на дневнике штурмана «Святой Анны», Альбанова – одного из двух, оставшихся в живых участников этой трагической экспедиции».

Штурман Валериан Альбанов

Вот сейчас, как мне кажется, все детали встали на свои законные, исторические места и настало время вернуться в тесную каюту гидрографического судна. Так кто же такой на самом деле загадочный штурман Валериан Иванович Альбанов, непорочно честный герой-полярник или коварный, подковёрный фальсификатор? Приведу несколько общеизвестных, упрямых фактов, а уж вам решать и судить. Если сможете, конечно же.

Лейтенант Брусилов в оригинальном документе, «Выписке из судового журнала», доставленном, кстати, самим Альбановым на Большую землю, пишет: «Отставленный мной от исполнения своих обязанностей штурман Альбанов просил дать ему возможность и материал построить каяк, чтобы весной уйти с судна; понимая его тяжёлое положение на судне, я разрешил…». Вот видите, несмотря на жёсткие ссоры, переходящие в простонародный мордобой, и взаимные обвинения друг друга во всех грехах и неудачах экспедиции, штурман мирно попросил, а капитан милостиво разрешил. Ввиду этого абсолютно беспочвенны страшные обвинения в адрес Альбанова, что трагедия произошла по причине неразделённой любви к единственной женщине, Ерминии Жданко, из-за которой безнадёжно влюблённый штурман безжалостно перестрелял весь экипаж, а деревянное судно поджёг и, чтобы до конца скрыть следы своего преступления, утопил. При этом матрос Конрад являлся его кровавым ассистентом и единомышленником.

Рассмотрим другой исторический факт, подтверждённый документально. Сохранилась записка Альбанова, датированная 1917-м годом, заведующему гидрометеорологической службы: «Господин Брейтфус. Сообщаю Вам, что Георгий Львович (Брусилов) вручил мне на шхуне жестяную банку с почтой. В Архангельске я вскрыл банку и пакет отправил М.Е.Жданко (дяде Ерминии Жданко). С уважением, В.Альбанов». Сразу же возникает вопрос. На мысе Флора штурмана Альбанова заметили на берегу и первыми приняли на борт судна «Святой Фока» полярники с кристально чистой, незапятнанной репутацией – Владимир Юльевич Визе и Николай Васильевич Пинегин. Они оба утверждают — на груди штурмана находился пакет с выпиской из судового журнала, но никакой жестяной банки при нём не было! Тогда где, когда и кем была вскрыта эта банка, и куда подевался пакет с письмами? При этом Пинегин обратил внимание, что перед отплытием с острова Альбанов торопливо «что-то делал из камней». Гурий? Обычно в груду камней закладывают что-то ценное для последователей и потомков. А может быть штурман, наоборот, скрывал и припрятывал в камнях компрометирующие его бумаги? Например, почту членов экспедиции, ведь письма так и не дошли до адресатов.

В музее Арктики и Антарктики находится дневник Александра Эдуардовича Конрада. Но он не походный, а переписан кем-то уже после возвращения матроса на Большую землю. В дневнике-новоделе нет ни одного слова о человеческих взаимоотношениях, как на «Святой Анне», так и во время похода группы Альбанова по дрейфующему льду. Когда и по какой причине исчез оригинал? Может быть, новый дневник почистили от компромата? Полярный штурман Аккуратов вспоминает единственную встречу с матросом-кочегаром: «Суровый и замкнутый, он неохотно, с внутренней болью, вспоминал свою ледовую одиссею. Скупо, но тепло говоря об Альбанове, Конрад наотрез отказывался сообщить что-либо о Брусилове, о его отношении к своему штурману. После моего осторожного вопроса, что связывало их командира с Ерминией Жданко, он долго молчал, а потом тихо сказал: — «Мы все любили и боготворили нашего врача, но она никому не отдавала предпочтения. Это была сильная женщина, кумир всего экипажа. Она была настоящим другом, редкой доброты, ума и такта…» И, сжав руками, словно инеем подёрнутые виски, резко добавил: — «Прошу Вас, ничего больше не спрашивайте!» В тридцатые годы брат Брусилова, Сергей, имел с Конрадом короткую, непродуктивную встречу, после которой пришёл к твёрдому убеждению — Конрад и Альбанов скрывают что-то трагически страшное.

В автобиографической книге «На юг, к Земле Франца Иосифа!» Альбанов пишет: «Прошло уже три года с тех пор как я покинул шхуну «Святая Анна» экспедиции лейтенанта Брусилова… Если бы у меня уцелели все мои записи и весь дневник, который я аккуратно вёл во время моего пребывания на «Святой Анне» и в пути по льду, то дело, конечно, облегчилось бы значительно. Но записки мои погибли… Сохранились же у меня записки только… за время спустя уже месяц после ухода моего со «Святой Анны». Получается, что Валериан Альбанов в своей «документальной» книге описал, как мелкие эпизоды, так и крупные события по памяти! Таким образом, в настоящее время подтвердить или опровергнуть его версию экспедиции Брусилова на шхуне «Святая Анна» невозможно, ввиду полного отсутствия исходного, документального материала.

Штурман Альбанов погиб осенью 1919 года. Конрад пережил своего штурмана на двадцать один год. До конца своих дней преданный матрос хранил необъяснимое, глухое, «могильное» молчание. И что же теперь? «Нет человека – нет проблем?»

Ледяная Арктика надёжно хранит секреты и крайне неохотно расстаётся с сокровенными тайнами. Нам остаётся лишь ждать, надеяться и верить, «ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным».

Полярная станция «острова Гейберга» (хутор Диканьки)

За непрестанными думами и долгоиграющими размышлениями «Валериан Альбанов – человек и пароход» незаметно доставил меня к островам Гейберга. Тихая, ясная, тёплая, летняя погода. На море мертвецки полный штиль. На узком, пологом, каменистом мысу уютной, подковообразной бухты, аккуратно разбросаны свежеокрашенные, беленькие дома и деревянные сарайчики. Если бы не отдельные глыбы голубого, дрейфующего льда на обширной, морской акватории, я бы не отличил суровую полярную станцию «острова Гейберга» от милого, гоголевского, украинского хутора Диканьки.

На берегу оживлённо, радостно размахивают руками двое полярников. Приветствуют нас. Мы запрыгиваем в алюминиевую, моторную лодку и на бешеной скорости несёмся навстречу моей грядущей полярной судьбе! Судовой гидролог Сергей успевает «шепнуть» на прощанье: — «Утром на завтрак ни в коем случае не выходи в кают-компанию в тельняшке. Тельник у моряков считается нижним бельём, а не парадно-выходной формой». Господи, какой позор, так долго меня терпели, стыдно-то как! Но и наука тоже! Прав римский философ Сенека – «Век живи – век учись тому, как следует жить».

Полярная станция «острова Гейберга» (1978 – 1980 год).

Я с давних пор горю страстным желанием создать «большое полотно» своей первой полярной зимовки. Первая зимовка, это как первая, юношеская любовь. И пусть первая любовь всегда по-мальчишески робкая и неловкая, но она невольно врезается в память на всю последующую жизнь. Задуманный проект масштабный и захватывающе интересный — вид с моря, вид сверху, крупный план, географические карты, история, коллектив, климат, флора-фауна, охота-рыбалка, навигация… «Никто не обнимет необъятного!» – разочаровывает созидателей-строителей знаменитый афоризм Козьмы Пруткова. Но моё мнение таково, пробовать объять необъятное всё ж таки надо, и священная библия явное тому подтверждение: «Да, осилит дорогу идущий!» – подбадривает она. Творческий процесс пишущего человека невидимый, таинственный, замысловато сложный и непредсказуемый. Творец-писатель в одиночку разгребает и анализирует горы разнохарактерной информации. Он остаётся один на один со своими наболевшими мыслями, и никто не в состоянии помочь ему выстроить их в логически правильной последовательности, а потом захватывающе увлекательно выплеснуть свои «сгруппированные» раздумья на зыбкий и хрупкий, бумажный фундамент. В энциклопедических справочниках и словарях документальные факты протоколируют сухим, казённым языком. А в рассказах полярной, романтической направленности, кроме голой правды, должны присутствовать чувства, эмоции, динамика, которые желательно дополнять и усиливать звуками, красками и ароматами высоких широт. Совсем непростая задача, и есть от чего впасть в отчаянье. При этом на первое место, в полный рост, встаёт извечный, классический вопрос — с чего же начать? А, пожалуй, вот так: «Моторная лодка мягко ткнулась алюминиевым носом во влажную гальку арктического острова. Полярники обменялись с новичком крепким, дружеским рукопожатием». А дальше еду по кривому, разухабистому бездорожью: «Яркое солнце лихо отбрасывает контрастные тени… местные собаки ожесточённо облаивают чужака-пришельца… деревянный настил громко поскрипывает под бодрыми, неутомимыми ногами… хрустальный перезвон наполненных бокалов… короткий, беспокойный сон… будильник будит и трещит, безжалостно, надрывно и тревожно».

Первый рабочий день в Арктике.

Злодей-будильник, действительно, поднимал меня с постели настойчиво долго, как упёртый, безжалостный осёл. С трудом приподнимаю тяжёлое, сонное веко и вяло осматриваюсь по сторонам. Справа в углу, на стареньком письменном столе, тускло тлеет «древняя» настольная лампа. По всей поверхности «грустного», коричневого линолеума комнатки-коморки беспорядочно разбросаны пожитки, впопыхах вытряхнутые из моего распахнутого «настежь» туристического рюкзака. Я лежу на широкой, деревянной кровати-тахте. Изделие сколочено из «подручного» материала, но выглядит добротно и внушительно. Римский циферблат будильника показывает пять часов тридцать минут. Раннее утро. Вид из окошка приятно радует лёгкими сумерками стремительно уходящего арктического лета, а не пугает чернотой надвигающейся полярной ночи. Разлёживаться и наслаждаться арктической природой нету времени. Более того, пора бежать, и даже «лететь», на синоптический срок. На рабочем столе радиорубки, удачно совмещённой с метеорологическим кабинетом, не обнаруживаю ни подробной инструкции моих дальнейших действий, ни коротенькой пояснительной записочки. Наше вчерашнее праздничное застолье, посвящённое моему прибытию на полярную станцию «острова Гейберга», завершилось глубоко за полночь. В коротеньких паузах между бесконечными речами-тостами гидролог Михаил Аркадьевич Драпкин успел слегка «поднатаскать» новичка, мастерски демонстрируя на практике реальную работу полярного метеоролога. Два раза на метеоплощадке снял показания термометров и приборов, один раз «зашифровал» синсрок, записал в журнал актуальную погоду и самостоятельно передал «информацию» по радиостанции на мыс Челюскин. А сейчас, как говорится, «смотрю в книгу и вижу фигу», ощущение такое, будто бы всё позабыл и «туплю» по полной программе. На цыпочках «подкрадываюсь» к комнате Аркадьевича, с робкой надеждой пригласить его на подмогу, однако слышу через дверь местами тишину, местами мощное, уверенное похрапывание. А времечко неумолимо бежит вперёд, летит и поджимает. Синоптический срок обязан быть на Челюскине максимум десять минут седьмого. Незначительная задержка или опоздание на несколько минут считается «серьёзным» нарушением и чревато «суровым» наказанием, а невыход на радиосвязь более получаса, плавно перетекает в чрезвычайное происшествие.

Второпях набрасываю на плечи, замызганный «до нельзя», общественный климатический костюм, и проворно выскальзываю из холодного тамбура на свежий, морской воздух. Две чёрные, лохматые собаки лениво приподнимают равнодушные морды и, не считая нужным удостоить меня своим высоким вниманием, снова погружаются в глубокий, безмятежный сон. Достаю из кармана «записную книжку» полярного метеоролога. Это небольшой кусочек белой пластмассы, с «простым» карандашиком, привязанным крепкой, «суровой» ниткой. На пластик я запишу метеорологические данные с метеоплощадки, которая расположена буквально в ста метрах от полярной станции. Быстренько определяю на глаз форму облаков и их количество, при этом стараюсь не соскользнуть с узенькой досчатой дорожки в жидкую, вязкую «тундру». Неожиданно цепляюсь боковым зрением за контрастное белое пятно, которое выглядит до безобразия противоестественно на общем сером, успокаивающем фоне. Мама мия, да это же огромный белый медведь! Настоящий! Стоит о четырёх лапах возле механки и посматривает на меня вроде бы и беззлобно, но с явной заинтересованностью. Ноги осознали опасность ситуации быстрее мысли. Мгновенно оказываюсь внутри помещения. В голове пульсируют советы «бывалого дрессировщика»: — «Не поворачивайся к зверю задом. Тем более, не вздумай бежать. Накроет в прыжке. Умри, но стой к нему передом. Не бойся… страх образует адреналин, от которого звери тигреют… Боже упаси наложить в штаны. Учует, не простит!» Что же мне делать сейчас и как поступить правильно? Произвести всеобщую побудку по тревоге? Но за всей этой ненужной колготой потеряю драгоценное время и «профукаю» синсрок! Принимаю, как мне кажется, единственно верное решение. Торопливо записываю в журнал «Ухода-прихода»: — «Сегодня в 5 часов 45 минут около механки обнаружен белый медведь. Будьте осторожны и внимательны при выходе на улицу». Заряжаю старый, мосинский карабин пятью патронами, последний загоняю в ствол и боязливо осторожно выглядываю из тамбура в сторону механки. Станционные собаки, охранники хреновы, тихо-смирно почивают, а белый медведь, заразившись от них «нехорошим» примером, тоже залёг на голую землю и широко раскинулся под окнами дизельной электростанции. «Залёг и раскинулся», это чистая правда, но ведь не спит, собака, вернее, медведь. Крутит хищной мордой, вынюхивает чего-то (или кого-то?) пятачком чёрного носа, и, поди, узнай и догадайся, какой сюрприз от него ждать. Вдруг он резко кинется и набросится на меня? А между нами всего каких-то 25 – 30 метров. Выхожу на деревянный настил с оружием «наперевес», наклон ствола вперёд и строго в сторону «противника». Потихоньку бочком-бочком добираюсь до метеоплощадки. Один глаз бегло скользит по метеорологическим приборам, а другим неотрывно держу медведя на постоянном, жёстком «прицеле». Обратный путь преодолеваю не самоуверенно, но уже без нервов, то есть относительно спокойно. Самодовольно наслаждаюсь собой взглядом со стороны: «По узенькой тропинке смело марширует, дерзкий, молодой полярник, а хищный зверюга, почувствовав его недюжинную «силу воли и силу духа», вынужденно капитулирует и прячет между ног свой трусливо дрожащий хвост».

Синоптический срок передаю на Челюскин вовремя. Можно было бы и быстрее управиться, но на станции отсутствует привычный для меня электронный ключ. Передавал на простом, вертикальном, который радисты кличут с некоторой долей презрения «Лягушка» или «Клоподав». Выглянул на улицу, медведь преспокойно дрыхнул на прежнем месте. После бурного, развесёлого застолья, кают-компания погрузилась в сонное, благоговейное безмолвие. Осторожно брожу по предательски скрипучему полу и внимательно рассматриваю разноцветные корешки сотен воистину дефицитных книг на многочисленных полках станционной библиотеки. Середину зала украшает средних размеров, зелёного сукна, бильярдный стол. Мне, потомственному «крестьянину от сохи», не доводилось прежде пересекаться с этой благородной, элитарной игрой. Прямоугольный обеденный стол заставлен грязными тарелками, недопитыми стаканами и завален недоеденной закуской. Разошлись по спальням поздно ночью, было некогда, да и лениво прибираться. Оставили «разруху» до утра. Из мебели в кают-компании присутствуют несколько «разношёрстных» стульев вокруг обеденного стола, неказистый шкаф-посудник возле кухни, да изрядно потрёпанный, просиженный «предыдущими поколениями» диван напротив библиотеки. Вдоль одной из стен расположены в рядок четыре спальни-невелички, в том числе и моя, а на противоположной стене, на фоне «глазастого» решетчатого окна, зияет открытый дверной проём в небольшую, уютную кухоньку. По соседству с кухней дверь в спальню повара.

Коллектив полярной станции немногочисленный и состоит из четырёх человек. А руководит коллективом женщина (вот уж чего не ожидал, не думал, не гадал)! Людмила Николаевна Кондратьева, возраст немного за сорок, опытный «зимовщик» с многолетним полярным стажем, совмещает руководство станцией с работой радиста-метеоролога. Её муж, Михаил Аркадьевич Драпкин, гидролог, тоже полярный «аксакал». На вид лет сорок. Зимует в Арктике с 50-х годов. Механик, Витя Павлов (прошу не путать с его двойным тёзкой, шофёром на острове Диксон), молодой, симпатичный парень, которому слегка за тридцать. И, наконец, повар, Лариса Сарыгина. Пухленькая, низенькая, улыбчивая и очень активная дамочка «неопределённого» возраста. Сорок, плюс-минус? Короче, в таком «возрастном» окружении я чувствую себя натуральным «сыном полка».

Не могу сдержаться-удержаться, извлекаю с книжной полки книгу Валентина Пикуля «Реквием каравану PQ-17» и с удовольствием смакую любимые страницы вплоть до начала девятичасового синоптического срока. На метеоплощадку бреду по-прежнему вооружённый огнестрельным оружием, но карабин на этот раз преспокойно висит на расслабленном плече. Белый мишка спит, как убитый. А может действительно убитый? Смертельно раненный зверюга приковылял на полярную станцию, чтобы умереть публично! Подойти к нему что ли, пошевелить? Не-а, не буду рисковать. Лучше сдам вовремя синсрок и покемарю до одиннадцати тридцати.

«Пенсионер» на островах Гейберга — кожа, да кости…

Будильник резко трезвонит и будит точно в заказанное время. Из кают-компании доносятся искусственно приглушённые голоса зимовщиков. Как ошпаренный подскакиваю на кровати: «Я тут сладко сплю «без задних ноженек», а мои друзья-коллеги в любой момент рискуют угодить в лапы кровожадного медведя!» Медленно, чтобы не напугать народ, выплываю из комнаты в общий зал. Изо всех сил сдерживаю внутреннее нервное возбуждение и нарочито спокойным голосом обращаюсь к коллективу: «Вы прочитали в журнале мою запись о белом медведе?» – «Нет, не читали. А что случилось с мишкой? Околел что ли?» – «Нет, что вы. Живой. Здоровущий такой, зверюга!» Полярники недоумённо переглядываются, негромко переговариваются друг с другом, рассуждают между собой: «Неужели ещё один косолапый пришёл? А собаки с ним воевали?» – «В том то и дело, что нет! Даже не лаяли. Пришлось самому с медведем разбираться!» – «А-а, ну, тогда поздравляем. Ты познакомился с нашим «пенсионером». Два месяца назад прикормился «старичок» у помойки. Его от старости и бессилия лёгким ветерком шатает, одна кожа да кости остались. Безобидный совсем и беспомощный, доходяга. Наши собаки-медвежатники ему сочувствуют и не трогают. Жалко «старикашку». До зимы, похоже, не доживёт. Околеет, скорее всего, бедолага…».

А однажды белый медведь, действительно, пропал. И больше никто его на острове не видел. Никогда…

«Идёт охота на песцов, идёт охота…»

На полярной станции «острова Гейберга» незнакомую мне прежде работу радиста-метеоролога я освоил до полного автоматизма в течение двух-трёх недель. Помогли личностные факторы и благоприятные стечения обстоятельств. Во-первых, моими учителями были опытные и терпеливые наставники Кондратьева и Драпкин. Например, Михаил Аркадьевич научил меня снимать показания приборов и термометров без промежуточной фиксации данных в «записную книжку», а прямым занесением их в «оперативную память» черепной коробки. Подобный метод позволял экономить значительное количество времени, нервов и, соответственно, здоровья. В летний период «запоминание» кое-кому может показаться ненужным извращением, но зимой, при крепких минусах на улице и особенно при штормовых, метельных погодах, я всегда мысленно благодарил Михаила Аркадьевича за вовремя преподанный «урок-науку». Ветер безобразно свирепствует, на метеоплощадку идёшь не торжественным маршем, а едва ползёшь на полусогнутых, как алкаш-выпивоха под хмельком. Метеобудка дрожит и вибрирует. Маленькую и лёгонькую дверцу-жалюзи открываешь, как тяжеленную, стокилограммовую дверь несгораемого сейфа. Термометры с самописцами шевелятся, подпрыгивают и норовят выскочить наружу, как рыбки из аквариума, чтобы навсегда исчезнуть в хаосе снежного вихря. Метеорологу в подобной ситуации необходимо иметь, как минимум, пять рук. Одна открывает дверцу, вторая удерживает оборудование от «полёта», третья подсвечивает фонариком шкалу термометра, а четвёртая с пятой записывают показания. Ну, а во-вторых, мне здорово пригодился опыт эксплуатации домашней коротковолновой радиостанции, который позволил мгновенно освоить немудрёное приёмо-передающее хозяйство полярной станции. И, наконец, в-третьих. Буквально за пару дней я спаял из подручных деталей транзисторный, телеграфный ключ и начал общаться с «ершистыми» операторами мыса Челюскин практически на равных скоростях.

Также моей быстрой профессиональной адаптации на станции способствовала «обработка». Это, когда ты работаешь на полярке за себя и «за того парня» (не безвозмездно). На Гейберга согласно штатному расписанию должны присутствовать три радиста-метеоролога. Но «на прорыв» прислали меня одного. Кондратьева и Драпкин, как более опытные и «старшие» товарищи, могли безболезненно поделить между собой две свободные ставки. Я бы против и полслова не сказал. Но они, не скупясь, «пожаловали» мне полную ставку метеоролога, и я, неискушённый салажонок, благодаря их щедрости и доброте тренировался по «профилю» 16 часов в сутки – проснулся, тут же мчусь на вахту, закончил вахту, сразу же в кровать. При таком бешенном рабочем ритме, хочешь, не хочешь, а поневоле начнёшь обгонять время. Я развёл безобразно длинную «бодягу» с подробным описанием своего стремительного «прогресса» не для того, чтобы похвалиться сверхспособностями и интеллектом, а потому, что именно «прогресс» в работе даровал мне единственный шанс присоединиться к зимней, песцовой охоте.

Как-то раз Аркадьевич отловил меня в радиорубке: «Ты, я смотрю, с работой полностью справляешься. В ноябре начнётся охота на песца. Хочешь к нам с Виктором присоединиться?» – «Так у меня ж никакого понятия» – «В этом деле высшего образования не требуется. Главное – желание. Остальному научим!» – «Тогда, конечно-же, согласен. Обучайте, готов внимать!»

Свои школьные каникулы я проводил в деревенском домике у дедушки с бабушкой. Жили мы тогда на окраине самого настоящего, бескрайнего, как мне казалось, леса. Дедушка, Тимофей Сидорович, увлекался как зимней, так и летней охотой. Всегда брал с собой внука и втихорца давал ему пострелять по мишеням из двуствольного, двенадцати калиберного ружья. На всю жизнь запомнились его наставления: «Ноги держи на ширине плеч. Плотно прижимай приклад к плечу. Щека упирается в ложе. Правая рука на рукоятке приклада. Указательный палец на спусковой скобе. Левая рука придерживает ружье за цевьё (до него я толком не дотягивался по причине малолетства).» Летом охотились на уток, а зимой на зайца и куропатку. Зимняя охота была мне особенно по душе. Дедушка умело «читал» следы на снегу, и мне, пацану, было увлекательно интересно вдвоём с ним «тропить» зайца и отыскивать места гнездования куропаток. Уроки Тимофея Сидоровича не прошли даром, и на полярных станциях я всегда слыл метким и удачливым охотником. После хвалебного дифирамба в честь охоты, трудно поверить и представить, что на «материке» я являюсь её ярым и непримиримым противником. Считаю диким варварством убивать безобидных птиц и невинных животных, ради удовлетворения собственных, низменных инстинктов и амбиций.

Владимир Семёнович Высоцкий поёт резко, рычит, как будто забивает гвозди в гроб: «Идёт охота на волков, идёт охота. На серых хищников, матёрых и щенков! Кричат загонщики и лают псы до рвоты. Кровь на снегу — и пятна красные флажков.» Песцы, также, как и волки, являются хищными млекопитающими и относятся к семейству псовых. Но они так и остались бы никому не нужными полярными «собаками», если бы внимание человека не привлекла их мягкая, шелковисто-пушистая и, что самое важное, дорогостоящая шкурка. На полярных станциях люди охотятся на песца без шума, лая и крови, наоборот, стараются вести себя как можно тише, используя заводские капканы и самодельные ловушки. Хотя степень жестокости умерщвления животного в капкане сравнима, а может быть даже и превосходит по своей бесчеловечности омерзительную кровавую расправу, реалистично описанную поэтом Высоцким. Чтобы в зимний период успешно и результативно охотиться на песца, перед открытием охотничьего сезона необходима серьёзная и длительная предварительная подготовка. Это основа основ!

Мы начали подготовку с ремонта следовых капканов, так как мясо-сало нерпы и морского зайца для «приманки-привады» мои компаньоны заготовили предостаточно. Самое уязвимое место капканов, это плоские пружины, которые при эксплуатации в суровых арктических условиях слабеют и ломаются. Наши действия примитивно простые, из двух-трёх неисправных собираем один, пригодный для охоты. Вышедшие из строя заменяем новыми капканами, которые перед установкой «вывариваем» в кипящем нерпичьем жиру. Песцы обладают обострённым природным нюхом-чутьём. Не снятая заводская смазка отпугнёт зверьков до конца охотничьего сезона. Пробежались вдоль южного, обрывистого берега острова и установили капканы на старые, «прикормленные» места. Капканы оставили в ненастороженном (не в боевом) состоянии, рядом раскидали «приваду», чтобы песцы подкармливались и постепенно привыкали к «железу». Охота начнётся с середины ноября и продолжится до конца февраля. Чуть позже расскажу пару историй, связанных с песцовой охотой, однако для лучшего понимания и усвоения материала необходимо предварительно осмотреть острова Гейберга с высоты «птичьего полёта».

Я рано потерял отца, надёжную опору нашей семьи и достойный пример для личного подражания. Моим воспитанием в детстве и юношестве, если отбросить формальную помощь школы и исключить «пагубное» влияние улицы, занимались в основном мама с бабушкой. В моей последующей, уже взрослой жизни отсутствовала ежедневная, дружеская поддержка в виде «крепкого, мужского плеча». Как слепой, несмышлёный щенок, я тыркался доверчивой мордой в пустоту и пытался из ничего «сотворить себе кумира». Не удалось.

Михаил Аркадьевич Драпкин

На полярной станции «острова Гейберга» жизнь познакомила меня с удивительнейшим Человеком с большой буквы – Михаилом Аркадьевичем Драпкиным. Его можно характеризовать бесчисленным количеством хвалебных эпитетов – ходячая энциклопедия, профессионал высочайшего класса, истинный интеллигент, блестящий эрудит, надёжный товарищ… В общем, не знаю за какие такие заслуги, но судьба наконец-то одарила меня настоящим Кумиром! Несколько советов от Аркадьевича: «Учись всему, всегда и у всех. Завершил работу, помоги товарищу. Шлифуй ремесло до полного совершенства. Работающему, да подставь плечо своё…» Для тренировки памяти я перенял у Михаила Аркадьевича метод чтения нескольких разножанровых книг одновременно-поочерёдно. Учился у него быть спокойным, уравновешенным, не перебивать собеседника и выслушивать до конца «любой бред», спорить аргументированно, доказывать правоту убедительно, не гневаться и не обижаться. Полностью и навсегда исключил из своего лексикона матерные слова и нецензурные выражения. Хохмы ради сообщу, что одна вредная привычка у моего кумира всё ж таки имелась – Аркадьевич был заядлым курильщиком. Из-за непреодолимого желания подражать ему даже в подобной мелочи, я перешёл с легких, безобидных сигарет на ядрёные и вонючие папиросы «Беломорканал». Но об этом, как-нибудь в другой раз.

В современном мире мы черпаем интересующую нас информацию из «бездонных глубин» всезнайки-интернета. Когда супруга пристаёт ко мне с каверзными или, наоборот, с пустяковыми вопросами, я «вежливо» советую ей: «Иди-ка ты лучше… в интернет». Но когда проблемы возникали на полярной станции в далёком 1978 году, с ума сойти, теперь уже в прошлом веке, то палочкой-выручалочкой и истиной в последней инстанции являлся, неизменно, Михаил Аркадьевич Драпкин. Я ничего не знал об островах Гейберга и никогда не слышал об их существовании. Аркадьевич не только увлекательно осветил историю освоения архипелага Гейберга, но и показал его на подробнейшей «секретной» карте западного сектора советской Арктики. Подобную «весчь» невозможно купить в магазине. Этот бесценный подарок Михаил Аркадьевич получил от очень, ну очень знакомых полярных лётчиков.

Архипелаг Гейберга состоит из четырех островов: Северный, Западный, Средний и Восточный.

Ликбез от Аркадьевича: «Из школьных уроков географии мы знаем, что мыс Челюскин – самый северный пункт на евроазиатском континенте. Примерно в ста километрах севернее Челюскина расположен остров Большевик, который входит в состав архипелага Северная Земля. Водное пространство между мысом Челюскин и островом Большевик называется проливом Вилькицкого. Вход в пролив с запада «охраняют» четыре маленьких островка – Северный, Западный, Средний и Восточный. В 1893 году, во время норвежской экспедиции на парусно-моторной шхуне «Фрам», эти острова открыл известный полярный исследователь Фритьоф Нансен. Мини архипелаг из четырёх островков он назвал в честь финансиста экспедиции Акселя Гейберга. Острова Гейберга буквально «затыкают» с запада вход в пролив Вилькицкого. Расстояние до материка пятьдесят километров, а до острова Большевик сто. Однако, в 1878 году, на 15 лет раньше Нансена, во время покорения трассы Северо-восточного морского пути, барон Адольф Эрик Норденшельд умудрился их не заметить. Полярная станция в архипелаге Гейберга, а конкретно на острове Восточном, официально вступила в строй в 1940-м году. До 1952-го года станция обслуживала водный и воздушный транспорт только в летний навигационный период, а на зиму закрывалась. В 1952 году на юго-западном побережье острова Восточный была построена нынешняя полярная станция, которая стала вести не сезонные, а круглогодичные гидрометеорологические наблюдения. Остров Восточный вытянут с запада на восток и похож на подошву ботинка с загнутым внутрь острым носом. Его длина составляет менее пяти километров, а ширина около двух. Нетрудно подсчитать, что площадь острова примерно десять квадратных километров. Дома и сооружения полярной станции разбросаны вдоль низменного, каменистого берега небольшой бухты. Южное побережье острова скалистое, обрывистое и возвышается на 10 – 20 метров над уровнем моря. К востоку высота скал постепенно уменьшается и переходит в равнинный мыс, который неофициально называется Аппендикс. Северная часть острова также скалистая, но имеет относительно плавный спуск к морю».

На острове Восточный вдоль всего южного побережья, от полярной станции до Аппендикса, расставлены капканы на песца. Общая длина маршрута или, как выражаются местные «аборигены» «путика», примерно пять километров в одну сторону. Еще два десятка капканов установлены на соседнем острове Средний. Чтобы до него добраться, необходимо прогуляться по льду 3 – 5 километров. В этом году море замерзло достаточно ровно. Со слов Аркадьевича, случаются годы, когда лёд в проливе между островами Восточный и Средний вспучивается непроходимыми торосами. Тогда охота на песца ограничивается территорией острова Восточный.

В летнюю пору песцы живут большими семьями и селятся в норах на открытых, всхолмленных тундровых пространствах. Жрёт песец всё подряд — и «движимое, и недвижимое». Предпочтение отдаёт мелким грызунам, но не брезгует и падалью, а в голодный период переходит на растительную пищу: ягоды, траву и водоросли. С наступлением зимы у песца начинается миграционный процесс. Основная масса, разумных, по моему мнению, зверьков устремляется на юг, в относительно комфортное тепло, где намного легче добывать пропитание. Однако, как и у людей, находятся отдельные особи, которые не ищут лёгких путей, и в поисках пищи осознанно мигрируют на пустынные арктические острова и проводят долгую полярную ночь в постоянной беготне по дрейфующим льдам. Вот по их душу и расставляют капканы с ловушками «добрые», «сердобольные» работники полярных станций.

Два раза в год песец «линяет». Летняя «шубка» у песца драная, клокастая и имеет непривлекательный серо-бурый цвет. Но к зиме зверёк преображается и, полностью «вызревший», превращается в ярко-белого, шелковисто-пушистого красавца. Процесс созревания обычно завершается в ноябре. В редких случаях «бракованный» песец может попасться в капкан и в декабре. Ввиду отсутствия на Гейберга снегоходов, типа «Буран», мы обходили капканы пешком. При этом получали двойную выгоду и пользу. Механическое средство передвижения, как правило, загрязняет «путик». В одном месте масло капнуло, в другом бензин чуток пролился, а любой посторонний запах на маршруте отпугивает чутких и осторожных зверьков надолго. С другой стороны, при малоподвижном образе жизни, многокилометровые прогулки на свежем, чистом «кислороде» однозначно благоприятно воздействовали на организм засидевшегося в «замкнутом пространстве» зимовщика. По «путику» ходить сложно и даже несколько опасно «для здоровья» до тех пор, пока снег между камнями и скалами не уплотнится до твёрдости асфальта. Мягкий, пушистый снежок слегка припорашивает многочисленные расщелины, трещины и впадины, превращая труднопроходимую, каменистую поверхность, в холмистое, но визуально ровное и безопасное поле. Перед тем, как твёрдо опустить ногу на «бренную землю», приходится предварительно осторожненько ощупывать место «приземления» стопы. Именно на песцовой охоте я прочувствовал на собственной шкуре смысл выражения – идти на ощупь. Дополнительные неудобства добавляла чернота полярной ночи. Выручал фонарь. Наперевес через плечо, сбоку, подвешивался металлический ящик с аккумуляторной батареей, а фонарём служила обыкновенная автомобильная фара, соединённая с аккумулятором длинным, гибким проводом. В ясную, тихую погоду энергию батареи экономили. Яркий, лунный свет в кристально чистом арктическом воздухе подобен солнечному. Предметы отбрасывают насыщенные, контрастные тени на девственно белоснежную поверхность острова. Чётко просматриваются очертания заснеженного побережья и резкий переход на торосистые нагромождения поблескивающего морского льда. Движущийся белый медведь заметен «за версту», к тому же в мёртвой, «неподвижной» тишине его шаги «хрустят», как чипсы в целлофановом пакете. При лунной подсветке обход капканов проистекает быстро, безопасно и комфортно. Дефилируешь по «путику» бодрым, спортивным шагом и включаешь фонарь непосредственно около капкана, чтобы песца снять, если попался, объеденную «приваду» обновить или капкан от снега очистить и поправить. С наработкой профессиональных навыков и практического опыта охота на песца становится делом привычным, проходит без сбоев, в неизменном штатном режиме, и вспомнить по окончании сезона особенно нечего. Все происшествия и недоразумения случаются, как правило, на первоначальном этапе. Говорят: «На ошибках учатся». От себя добавлю. В Арктике желательно учиться на чужих ошибках, так как одна единственная собственная оплошность может оказаться необратимо роковой, стать в твоей жизни первой и сразу же последней.

Охотничьи «байки-истории».

Уже пару раз я самостоятельно обходил капканы по свежевыпавшему снегу-«пухляку». Каких-либо трудностей и проблем не возникало. Однажды в очередной раз я брёл по «путику», как обычно внимательно, неторопливо и осторожно. Удалился от полярной станции на незначительное расстояние. Сквозь сгустившиеся осенние сумерки тускло просматривалась едва мерцающая лампочка на мачте флюгера, и доносился лёгкий, волнообразный рокот дизельгенератора электростанции. Ничто не предвещало неприятностей. Но, как любил выражаться мой дедушка, Тимофей Сидорович, «греха, его ведь и не ждёшь». Снежный мостик под моими ногами внезапно обрушился, и я мгновенно провалился ниже пояса в узкую, глубокую расщелину. Над головой прозвучал резкий, громоподобный разрыв. Ошарашенный неожиданным звуком, я в диком недоумении осмотрелся вокруг. Первая непроизвольная мысль — кто-то из моих товарищей подшутил. Но зачем? Выбрался из ямы. Подсветил фонарём, вижу, из ствола карабина струится дымок. Передёрнул затвор – выскочила пустая, стреляная гильза. Михаил Аркадьевич заблаговременно поделился со мной опытом использования огнестрельного оружия в экстремальных условиях Арктики. Непосредственно перед охотой патроны необходимо вынести в холодный тамбур и выдержать какое-то время на морозе. При выходе на маршрут патроны переложить в накладной карман с герметичной застёжкой. Ни в коем случае не в нагрудный, тёплый! Белый медведь, единственный реальный враг человека в Заполярье, не нападает на людей из засады, то бишь исподтишка. Это не его метод. Мишка идёт на человека прямолинейно бесстрашно и вальяжно расслабленно, поэтому времени на зарядку-перезарядку оружия имеется предостаточно. Аркадьевич доходчиво объяснил — патроны не следует набивать в магазин карабина заранее, потому как они часто заклинивают и не доводятся в патронник. А это уже серьёзная проблема при появлении медведя, наличии дефицита времени и возникновении противной, нервной дрожи в боязливых ручонках. Я осознал и запомнил «урок» Аркадьевича, но решил перестраховаться, ведь «у страха глаза велики», и обмануть, как матушку-природу, так и мудрого учителя-наставника. Я не только набил магазин карабина патронами «под завязку», но ещё и загнал патрон в патронник. Для безопасности боёк затвора установил на предохранитель. Внешне ситуация выглядела «чинно и благородно», до тех пор, пока я не провалился в «яму». Во время стремительного полёта вниз, затвор карабина долбанулся о край камня, предохранитель «слетел», сработал боёк и произошёл самопроизвольный выстрел. На этот раз мне здорово повезло, смертоносный, убийственный ствол оказался значительно выше головы. Жестокий, но своевременный урок преподнесла мне учительница-жизнь!

«Не порожний рейс»

Другой случай произошёл глубокой полярной ночью. К этому времени наш «путик» выровняло и уплотнило северными ветрами, как хвалёный немецкий автобан. Передвигаться по твёрдому насту одно удовольствие. Правда в этот день слегка подвела погода. Из низкой облачности постоянно валил мелкий, надоедливый снег, дул некрепкий, но студёный ветерок, так как температура воздуха держалась в районе минус тридцати градусов. Из-за сильной метели мы несколько дней не проверяли капканы. В этом не было необходимости. Песцы в пургу не ловятся, они благоразумно пережидают её, зарывшись в уютные, снежные «норки-иглу». Сегодня, больше для «очистки совести», я принял решение по-быстрому «нарезать» привычный круг по периметру острова. В принципе, и похуже погоды случались, а мы, тем не менее, выдвигались на охоту. Сказано, сделано. Дошёл до Аппендикса, а это почти пять километров, предсказуемо песцов в капканах не обнаружил. Хотел было закурить папироску и развернуться в сторону «дома», но тут в свете фонаря у последнего капкана блеснули «злобные» песцовые глазки. Очень хорошо! Не «порожний рейс» оказался. В радостно-приподнятом настроении тронул в обратный путь. Представил, захожу через часик в знатно протопленную кают-компанию станции, сбрасываю тяжёлую одёжку с валенками, присаживаюсь в «неглиже» на диванчик и опрокидываю в пересохший рот добрую чарку чистого спирта (Аркадьевич научил!). Начнётся расслабуха, а морда станет «красная, красная». Пересёк плоский, равнинный Аппендикс, начал было подниматься в «горку»… и тут лампочка фонаря предупредительно заморгала, разок другой подморгнула и… потухла. Скисла, умерла, сдохла, как хотите. Существующее выражение «темно, как у негра в… где-то там» — вообще ни о чём. Возникло навязчивое, мерзопакостное ощущение, будто бы тебе глаза выкололи и, как слепого, надоевшего котёнка выбросили посреди бесконечной, безжалостной Арктики. Шевельнулась простейшая мысль – подёргать контакты аккумулятора, лампочки, провода и попытаться «оживить» фонарь. Не видно ни хрена, но других вариантов нет. Изгалялся и извращался до самого последнего, невыносимо болезненного момента, когда пальцы рук окончательно закоченели и перестали повиноваться. Ведь говорили мне, недорослю: «Всегда держи в кармане запасную лампочку. А лучше две.» Не послушался, не внял доброму совету. А теперь как быть? Накатила нервная, кратковременная волна страха. Силой воли придавил её. Сориентировался. Надо идти по ветру, тогда теоретически буду двигаться посередине острова. Максимальная ширина Восточного около двух километров. Ситуация, как в старинной русской сказке, налево пойдёшь – с высокого обрывистого берега упадёшь, вправо возьмёшь – плавным спуском в море уйдёшь. Разница невелика, в одном случае смерть мгновенная, а в другом, придётся некоторое время помучиться. Удивительно, но глаза к абсолютной темноте постепенно привыкли, и я что-то даже начал различать непосредственно под ногами. Только трудно угадать, спуск это или подъём. Готовишь ногу к спуску, а утыкаешься в бугор. Падаешь, ползёшь на корточках и снова поднимаешься. А что делать? Посредине острова возвышается морской, проблесковый маяк. Он был бы для меня спасительным лучиком света. Но с окончанием навигационного периода маяк, почему то, перестал функционировать. Брёл в полной темноте, как зомби в фильмах ужасов. Внутри зародилась и набрала силу новая страшилка – боязнь наткнуться на белого медведя. Повинуясь дурацкой идее, отомкнул и откинул на карабине четырёхгранный штык. Типа, «ни себе, ни медведю», не убью пулей, так хоть штыком чуток шкуру продырявлю. Согласно «внутренним» часам я уже должен был поравняться с маяком, но, видимо, промазал и проскочил мимо него. Видимость нулевая, только ветер, мой единственный верный помощник, постоянно подталкивал в спину, поторапливал, да снег под валенками звонко хрустел, подбадривал и добавлял сил двигаться вперёд. Примерно через час лихорадочной спешки, с бесчисленными падениями и подъёмами, начал выдыхаться, пришлось остановиться, чтобы прийти в себя и немного успокоиться. Осмотрелся по сторонам – кругом мрак, послушал тишину — безмолвие, разрыл штыком снег – вроде бы камни. Значит, нахожусь на острове, а не в море. Интуитивно чувствовал — станция где-то рядом! Но где??? В какую сторону податься? Наковырял штыком снежных комков и соорудил из них подобие «гурии». Решил, подставлю ветру левую щёку и пойду в этом направлении 200 шагов, если не упрусь в станцию, то развернусь на 180 градусов и 200 шагов назад, к «гурию» (наивно полагал, что я его найду). Буквально через сто шагов не услышал, а скорее почувствовал кожей едва уловимые механические вибрации воздуха. Откуда это? Ага. Чуть правее и дальше. Теперь уже явный звук, это дизель натужно, призывно тарахтел, звал меня. «Ай, да, Славка, ай да, молодец, не ушёл в море, вовремя тормознулся!» – нахваливал я сам себя, размазывая меховой рукавицей что-то подозрительно тёплое по замёрзшим, заиндевелым щекам. Одним словом, везунчик! А сколько в Арктике таких, как я исчезло навсегда? И не сосчитать…

Краткое резюме по охоте на песцов.

Готовимся к прилёту пушников.

За охотничий сезон на Гейберга мы вылавливали 40 – 50 песцов. В среднем получалось 15 шкурок на одного человека. Умножаем на 30 рублей. Итого: 450 рубликов чистой прибыли. Припоминаю фартовый год, когда песцы «насаживались» на капканы будто бы в очереди один за другим стояли, да ещё и поторапливали друг друга. Чуть ли не по пятьдесят штук на каждого охотника пришлось! Чтобы заработать 30 рублей советских денег (на международном аукционе цена за песцовую шкуру подскакивает до 100 долларов и выше), необходимо аккуратно отделить шкуру от тушки. Процесс длительный, не скажу, что до отвращения противный, но визуально и эстетически неприятный, это точно. Для придания снятой шкурке определенной формы, её натягивают на специальную деревянную конструкцию, «пяло». Через недельку  подсохшую шкуру снимают с «пяла» и подвешивают в холодном месте (обычно на чердаке) до приезда «пушников». Чтобы на полярную станцию приехали-прилетели «пушники», с ними заключали коллективный договор. Мы, полярники, брали на себя «повышенные» обязательства наловить энное количество зверьков, а «пушники» соответственно обещали обеспечить нас товарами народного потребления, согласно приложенного к договору дополнительного соглашения-заявки. На «материке» «буйным цветом» процветал дефицит, а у «пушников» можно было заказать всё, что «душеньке угодно». Почти как в известной юмореске, когда в дефицитное, советское время, посетитель спрашивает у кладовщика: «А у вас пиво есть?» – «Какое?» – «А какое есть?» – «Какое вас интересует? У нас восемь сортов.» – «Господи, какое же меня интересует? Вот, Жигулёвское. Оно вроде бы получше других!» У «пушников» можно было заказать зеркальную камеру-фотоаппарат «Зенит», кассетный, переносной магнитофон «Романтик», шубу-дублёнку, охотничье и нарезное оружие, боеприпасы, капканы и многое, многое другое. Тут как раз возникал чрезвычайно редкий случай для скромнейшего в своих потребностях советского человека, когда ассортимент заказа зависел только от полёта его далеко не бурной фантазии. В разные периоды времени я заказывал у «пушников» различного рода «дефицит», но почему-то больше других запомнилась моя первая «сделка». По молодости я практически не интересовался алкогольными напитками, но в компании себе подобных позволял иногда пропустить «Жигулёвского» пивка. А из винно-водочной продукции, ничего «слаще» простонародного «Портвейна» и «Солнцедара» не пробовал. Однажды, будучи в Москве, столице нашей Родины, меня угостили армянским коньяком «Арарат». Послевкусие осталось и сохранилось на всю мою жизнь. Очень приятный и полезный во всех отношениях напиток (если употреблять его без перебора). Так вот, я обменял часть шкурок на целый ящик «Арарата» и десяток-другой плиток шоколада «Алёнка». Ящик держал у себя под кроватью, не из жадности, это чувство мне незнакомо, а чтобы далеко не бегать в случае появления неожиданной, непереносимой жажды. Удовольствие растянул на всю последующую, долгую полярную ночь. Рассказывать о способах умерщвления песца в капкане не стану по двум причинам. Тот, кто прошёл эту школу на полярке, явно заскучает, зевнёт и перелистнёт страничку, а чувствительную натуру даже щадящее описание процесса «убийства», без ненужных, жестоких подробностей, может пронять до реальной, исступлённой тошноты.

Любителей-фанатиков флоры-фауны, всяких там «зеленых» и им подобных яростных защитников «прав животных» спешу успокоить и прошу успокоиться. Среди хищных млекопитающих песец является самым плодовитым. Можно сказать – секс символ животного мира. Самка способна произвести на свет за один раз до двадцати детёнышей! Но это «матери-героини», обычные, среднестатистические самочки рожают 7 — 12 деток. Песцовая «молодёжь» сексуально взрослеет «не по дням, а по часам», и уже на следующий год полностью готова к полноценному размножению без каких-либо ограничений. Так что, не всё так плохо, как кажется на первый взгляд, и «злодеи-полярники» как бы выполняют полезную функцию «санитаров леса». «На то и щука в море, чтобы карась не дремал».

«Не повторяйте наших ошибок!»

Древнегреческий философ Платон сравнил человеческую память с восковой дощечкой, на которую записывается всё, что мы ежесекундно видим и слышим вокруг нас. Более важные события в жизни человека накладываются на менее важные и регулярно вытесняют их с ограниченной поверхности «восковой доски». Наша память на события чрезвычайно избирательна. Учёные выяснили, что лучше всего «застревают» в памяти те моменты жизни, которые мы планируем, так или иначе, использовать в будущем. Но каким образом моя память предвидела, что через сорок лет я возьмусь за «перо» и начну описывать именно «эти эпизоды»? «Академики» настоятельно рекомендуют не перегружать мозг подобными, неразрешимыми вопросами, а просто-напросто расслабиться и принять «божий дар», как объективную данность. Современная наука заявляет — люди «видят только то, что ожидают увидеть». На мой взгляд, утверждение весьма спорное. До приезда в Арктику мои представления о жизни зимовщиков в «замкнутом пространстве» были чрезвычайно скудными. Они базировались в основном на юношеских эмоциях, полученных от просмотра художественного фильма «Семеро смелых». Романтический сюжет кинофильма незамысловато-простой. Комсомольцы-добровольцы, во время зимовки на труднодоступной полярной станции, в сложнейших климатических и бытовых условиях героически преодолевают неожиданно свалившиеся на их неопытные головы неимоверные трудности и невзгоды. Подобную «картину маслом» я предполагал увидеть и на полярной станции «острова Гейберга». Но перед моим взором открылось совершенно иное зрелище. Ввиду этого мои ранние, юношеские представления о зимовке были напрочь «затёрты» и по-новому «переписаны» в таинственных глубинах «долговременной» памяти. Не мрачный, крохотный «курятник» из художественного фильма, а большой, красивый, свежевыкрашенный дом с удобными рабочими и жилыми помещениями. Не тусклые, пожароопасные керосиновые лампы, а привычное, безопасное электрическое освещение. Не ежедневная борьба с искусственно созданными сложностями и проблемами, а стабильная, ритмичная, хорошо отлаженная научная работа. Ведь ни для кого не секрет — героизм людей в экстремальных условиях часто носит вынужденный характер, и происходит, как правило, по причине разгильдяйства недисциплинированного окружения. Образ начальника полярной станции у меня неизменно ассоциировался с героическим обликом орденоносца Ивана Дмитриевича Папанина, живописно разодетого с ног до головы в натуральные меха и кожу. А в реальной жизни встретил простую, русскую женщину, Людмилу Николаевну Кондратьеву, облачённую в скромный, климатический костюм советского гидрометеоролога. «Я помню, значит, я живу!» — гласит летучее выражение. Ну, а я пишу, о том, что помню… ввиду того, что помню и живу.

Людмила Николаевна Кондратьева

Во время дружеского общения за «круглым праздничным столом» Людмила Николаевна Кондратьева обязательно заводила разговор о зимовках в далёкие 50-е годы, а завершала «больную» тему неизменной фразой «не повторяйте наших ошибок». Людмила Николаевна, совсем ещё молоденькой девчушкой, уехала работать в Арктику вместе со своим мужем Кондратьевым. В те годы завоз продуктов питания и смена зимовочного состава на полярных станциях производились не регулярно. Ледокольный флот был слабый, авиация немногочисленная и полярники вынужденно зимовали на станциях по нескольку лет подряд безвыездно. В одну из таких неудачных навигаций Людмила Николаевна не смогла выехать в очередной отпуск и своего первенца, дочку, родила самостоятельно на полярной станции. Роды принимал её молодой супруг, радист-метеоролог. Пришлось мужу постоянно консультироваться по радиостанции с «удалённым» доктором. Я долгое время ошибочно полагал, что именно этот случай Борис Горбатов описал в рассказе «Роды на Огуречной земле». Совсем недавно я произвёл точный хронометраж и сравнение дат. Это, как две капли воды, похожие истории, но произошли они в разные годы. После развода с мужем на руках Людмилы Николаевны остались две малолетние дочери, которых нужно было растить и содержать материально. Профессия радиста-метеоролога на «материке» являлась настолько низкооплачиваемой, что в пятидесятые годы зарплаты едва хватало на «хлеб с молоком». Людмила Николаевна оставила дочек на попечение своей мамы, и отправилась на заработки в знакомую ей Арктику. Так и полетели, сначала год за годом, а потом и десятилетия. Короче, превратилась Николаевна в основную добытчицу финансов для семейного бюджета, и с дочками встречалась лишь во время отпусков, то есть через два, а иногда и через три года. Девчонки росли и взрослели без её непосредственного участия в процессе воспитания. Николаевна очень болезненно переживала вынужденную разлуку с девочками и крепко сожалела о том, что своевременно недодала им необходимой родительской заботы и материнской любви. Людмила Николаевна — довоенное поколение. В среднюю школу она пошла уже во время войны. Училась под бомбёжками и обстрелами фашистских войск. Хлебнула холода и голода военного времени. Сутками стояла в очередях за хлебом, который выдавали мизерными порциями по «хлебным карточкам». Военный хлеб, рассказывала Людмила Николаевна, был дороже денег, потому как за деньги купить его было невозможно. После войны Советский Союз представлял собой полностью разрушенную страну. Острый дефицит продовольствия продолжался в СССР вплоть до конца 40-х годов. В 1947 году отменили продуктовые карточки. Одновременно провели «грабительскую» денежную реформу и установили единые розничные цены на продовольственные и промышленные товары, которые в три раза превышали их довоенный уровень. Трудящихся страны советов в добровольно-принудительном порядке заставляли покупать облигации государственного займа, что снижало и без того низкую ежемесячную заработную плату. В магазинах появились в свободной продаже «товары народного потребления» – мебель, книги, деликатесные продукты – икра, рыба, мясо, но простому народу всё это «богатство» было недоступно из-за элементарного отсутствия денежных средств. Людям едва хватало зарплаты на «хлеб насущный». Никак не почувствовал и не заметил советский народ заявленного партией и правительством курса на «повышение уровня материального благосостояния». Пережила Людмила Николаевна разруху послевоенных лет, когда на одного человека приходилось три с половиной квадратных метра жилой площади (габариты современной двуспальной кровати!). Люди ютились в коммуналках, бараках и подвальных помещениях. По окончании очередных рассказов о трудностях довоенной, военной и послевоенной жизни, Людмила Николаевна обычно спрашивала меня: «Ну, а ты-то, зачем поехал в Арктику? Тебе то, чего не хватало на «материке»? Учись, работай. Работы сейчас везде много. Деньги платят. В магазинах всё есть». Продолжала мягко: «Вот заработай на зимовке денег, и убегай из Арктики навсегда.» Далее более жёстко – «Мой вам совет, молодёжь. Не повторяйте наших ошибок!»

Слава Богу, у меня тогда хватило здравого ума не оспаривать «жизненную позицию» Людмилы Николаевны, но «про себя» я всё же возмущенно ворчал: «Ну почему у неё всё упирается в пресловутые деньги?» Я, лично, в Арктику приехал не в погоне за «длинным рублём», а по зову сердца и души. Можно сказать, «за туманом и за запахом тайги». Даже свою невесту перед свадьбой предупредил: «Ты выходишь замуж не за человека, а за полярника». «Тонко» намекал ей на предстоящие разлуки и частые проводы в длительные командировки. По причине «малолетства» и отсутствия житейского опыта до моего романтического сознания не доходило, что Людмила Николаевна оказалась в Арктике не по собственной воле, а вынужденно, от безысходности и нищеты. Любовь окрыляет и радует, когда она взаимна, а без взаимного согласия — «насильно мил не будешь!» Вот и работала Людмила Николаевна в Арктике не по любви, а по принципу — «стерпится, слюбится».

Бесспорно, на долю Людмилы Николаевны выпала более трудная, по сравнению с моей, жизнь. И проистекала она в более сложном историческом отрезке времени. Но, как поётся в популярной песне — «времена не выбирают, в них живут и умирают». Моё времечко тоже нельзя назвать безоблачно гладким. В Советском Союзе коммунистическая партия бессменно «рулила» с 1917 года, и вплоть до её насильственной смерти, кормила доверчивый, советский народ верой в «светлое, коммунистическое будущее». «Прежде думай о Родине, а потом о себе» – это было нормой жизни советского гражданина на сознательном и подсознательном уровне. Вполне вероятно, подобная идеология полностью себя оправдала на послевоенном этапе строительства «коммунистического общества», но в мои молодые годы, в середине 70-х, значительное количество здравомыслящей молодёжи сомневалось в правильности выбранного партией и правительством коммунистического пути развития страны, как, впрочем, и методов достижения поставленной, конечной цели. Я никогда не причислял себя к сообществу активных антисоветчиков, но любил потолковать и поспорить со своим другом, «на кухне под водочку», об ущербности советского, политического строя и «лагерного» образа жизни бессловесной, трудящейся массы. Сергей Хотьков, молодой, идейный коммунист-пропагандист, защищал марксистско-ленинские позиции грамотно, уверенно и чётко. Он искренне радел о счастье и благополучии нашей огромной, многонациональной Родины, но при этом безапелляционно настаивал на обязанности каждого гражданина Советского Союза «наступить на горло собственной песне», «голосить» общим хором и дружно шагать к вершине коммунизма стройными рядами, к тому же, сплочённым строем. В начале 60-х годов первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета министров СССР Никита Сергеевич Хрущёв торжественно клялся и обещал обществу, что в 1980-м году советские люди будут жить при коммунизме. Крепко сомневаюсь в том, что простые люди поверили и повелись на его сладкие речи. Даже мне, ребёнку, хорошо запомнились пустые прилавки продовольственных и промтоварных магазинов. Чёрный хлеб «отоваривали» по карточкам, а белый выдавали желудочным больным по специальным, медицинским справкам. Какой, к лешему коммунизм? Тут бы живу быть! Следующий руководитель Советского Союза, Леонид Ильич Брежнев, коварно сместивший Хрущёва в бесчестной, подковёрной борьбе, благоразумно отодвинул строительство «светлого коммунистического будущего» на неопределённый срок, хотя окончательно и бесповоротно с коммунистической идеей не порвал. И вновь партия с правительством окружили простого советского человека плотным, непробиваемым кольцом всеобъемлющей заботы и любви. Коммунисты, «там наверху», доподлинно знали — какие книги народу читать, какие песни слушать и петь, во что одеваться, обуваться и даже насколько активно плодиться-размножаться. Всё под контролем! Народ заявляет: «Товарищ партия, нам тут, как бы, не хватает ботинок». Партия отвечает: «Не может быть, мы уже всё подсчитали. Должно хватать. Ищите где-то там у себя». Молодёжь робко спрашивает: «А как бы ансамбль «Битлс» или «Дип Пёпл» по радио послушать, а лучше грампластиночку купить». Партия: «А вот этого делать не надо. Чего там слушать-то? Безголосые любители орут не по-русски, непонятно о чём. Слушайте правильные голоса отечественных профессионалов, Магомаева и Кобзона». Люди интересуются: «Очень хочется одеться в модные футболки и джинсы». Государство в ответ: «Стыдно, товарищи! Так низко опускаться, очень стыдно. Футболки и джинсы — это одежда американских пастухов и простолюдинов. Покупайте, носите и наслаждайтесь добротными изделиями советской швейной фабрики «Большевичка» и «Первомайские зори». «Ну, ладно» – говорит народ – «С одеждой перебьёмся как-нибудь. Нам бы еды чуток побольше подбросить, а ещё, извиняемся, туалетной бумаги хотим». Партия: «Товарищи-граждане, ну, что вы, в самом деле? Запомните! Всё в социалистическом государстве принадлежит трудовому народу. Отыскивайте еду сами, проявляйте инициативу, не стесняйтесь. И вообще, не приставайте к государству с пустяками. Не сбивайте нас со счёта! Мы тут как раз подсчитываем, когда вы счастливыми будете. Не стойте над душой, мать вашу. Отойдите в сторонку и не путайтесь под ногами — слуги народа идут».

Людмила Николаевна Кондратьева несомненно права, жизнь на «материке» действительно наладилась. Да, и с великим Сталиным не поспоришь: «Жить стало лучше. Жить стало веселее…» Но, по мне… так на островах Гейберга в тысячу раз интересней!

«Семья – это ячейка общества».

В 1894 году основоположник коммунистической теории Владимир Ильич Ленин немного перефразировал знаменитое высказывание Карла Маркса и впервые публично озвучил термин – «Семья – это ячейка общества». В Советском Союзе выражение стало крылатым, обрело вторую жизнь и наполнилось новым смыслом. Партия и правительство отвело советской семье весьма почётную роль трудяги паровоза, который неустанно толкал социалистическую страну в светлое коммунистическое будущее. Отзывчивый советский народ слился с родной партией в едином, пламенном порыве и воодушевлённо подпевал ей: «Наш паровоз вперёд лети! В Коммуне остановка».

Спутниковая телевизионная установка «Экран» победителям соцсоревнований.

Каждая отдельная семья, как и общество в целом, имеет свою собственную иерархическую структуру и, соответственно, определённую роль личности в ней. На полярной станции «острова Гейберга» мне посчастливилось влиться не в бездушный трудовой коллектив, а в самую настоящую, дружную, трудолюбивую семью. В современной, строго регламентированной жизни руководитель трудового коллектива обязан получить специализированные знания, пройти длинную цепочку профессиональных тренингов-коучингов, а также освоить стили и методы управления персоналом. За плечами Людмилы Николаевны Кондратьевой была скромная, средняя школа, без «тренингов и коучингов», однако, несмотря на это, под мудрым и незримым руководством Николаевны полярная станция неизменно занимала призовые места в социалистическом соревновании, успешно развивалась и всесторонне благоустраивалась. В 1980-м году полярную станцию «острова Гейберга» первую в диксонском районе наградили спутниковой телевизионной установкой «Экран». Мы получили уникальную возможность на 77-м градусе северной широты наблюдать спортивные игры Олимпиады-80 по цветному телевизору! Наш коллектив-локомотив функционировал слаженно и безупречно, как прецизионный механизм надёжных швейцарских часов. Прежде всего, Людмила Николаевна и Михаил Аркадьевич, благодаря богатейшему опыту зимовок, интуитивно создали на станции позитивный эмоциональный фон и стабильный морально-психологический климат. Их тактичные замечания всегда носили дружественный, доброжелательный характер, и воспринимались сотрудниками, как советы родных и любящих родителей. В экстренных и нестандартных ситуациях, допускалось незначительное авторитарное давление, но каждый раз на честной и справедливой основе, без малейшего намёка на самодурство и самоуправство. Теоретически о психологической совместимости в трудовых коллективах на труднодоступных полярных станциях должен заботиться и беспокоиться диксонский отдел Кадров. На практике же состав зимовщиков формировался по принципу «куда кривая вывезет» или «как карта ляжет». Могли прислать на зимовку откровенного лентяя, беспробудного пьяницу-забулдыгу, или даже тихо-буйно помешанного «неадеквата». На станциях происходил «естественный отбор-отсев». «Экстремистов-террористов» вывозили спецрейсами и немедленно увольняли, а алкашей и бездельников пускали «по большому кругу» зимовок и «перевоспитывали» десятилетиями. Опытным начальникам полярных станций старались направлять «качественный контингент», так как всех разгильдяев, тунеядцев и алкоголиков они знали «в лицо» и соглашались работать с ними только в исключительных случаях.

На островах Гейберга меня встретила немногочисленная, но дружная и сплочённая трудовая семья, состоящая из четырёх человек. Начальник станции Кондратьева и гидролог Драпкин — зимовщики со стажем, а двое новичков, повар Лариса Сарыгина и механик Виктор Павлов зимовали впервые. Лариса окончила престижный плехановский институт народного хозяйства, имела высшее экономическое образование, но, по стечению неблагоприятных жизненных обстоятельств, в срочном порядке бросила цивильную, высокооплачиваемую работу на «материке» и вынужденно спряталась от этих «обстоятельств» на труднодоступном полярном островке. Не знаю, как много потеряла экономика в результате дезертирства Ларисы с экономического фронта, но поваром она была отменным!

Лариса Сарыгина — повар от Бога!

Советская Армия вырвала меня из уютного семейного очага в девятнадцатилетнем возрасте, и с тех пор я поневоле переключился на самостоятельную добычу собственного пропитания. Армия не баловала молодых солдат «срочников» усиленным, калорийным питанием. В настоящее время верится с трудом, но первые полгода службы вечно голодная «молодь», как «дети песчаных карьеров», радовалась каждой удачной краже куска обыкновенного, чёрного хлеба из солдатской столовки. Затем выискивалось укромное местечко, где «чернягу» можно было проглотить быстро и незаметно для окружающих. Когда нас, поджаро тощих «молодых бойцов», засекали за этим «неуставным» занятием заметно раздобревшие на казённых харчах «старослужащие воины», то следовало незамедлительное наказание «трудом», сводившее на нет съеденные впопыхах вожделенные «витамины». Последующие полтора года службы в Советской Армии запомнились незатейливо простой, но всегда обильно сытной кухонной стряпнёй. В общежитии подмосковного Кучино, мы, будущие полярные работники, готовили еду в порядке оговоренной очереди. Продукты закупались на месяц вперёд и складировались в общественном холодильнике, да на миниатюрной, кухонной полочке. В небольшой комнатке проживало восемь безответственных, великовозрастных обалдуев. Наше временное сообщество напоминало заблудший посреди безбрежного океана одинокий корабль «без руля и ветрил». По получении стипендии курсанты целую неделю кутили «на широкую ногу», а в дальнейшем жили скромненько, почти впроголодь, побирались и одалживались. Бывало, заваривали жиденький «супчик» из последних остатков крупяных и макаронных изделий, прилипших к донышкам стеклянных трёхлитровых банок, импровизированных емкостей-контейнеров для хранения сыпучих продуктов. После вышеперечисленных «безобразий» на солдатской и студенческой кухне, регулярные завтраки, обеды и ужины полярной станции «острова Гейберга» мне показались, без преувеличения, «царскими разносолами» и «манной небесной». Живёшь на всём готовеньком, и голова ни о чём не болит! Диксонская бухгалтерия выделяла на бесплатное питание 30 рублей на человека, а Лариса умудрялась на эти небольшие деньги очень вкусно и бесконечно разнообразно кормить коллектив станции целый месяц. Продукты питания, всякие там банки-склянки, хранились на складе в режиме свободного доступа. Никаких замков или стороннего контроля, основной упор делался на полное и безусловное доверие. Людмила Николаевна Кондратьева построила на вверенной ей территории настоящее коммунистическое общество – «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Заходишь на склад, со смелым названием ГУМ (Гейберский универсальный магазин), взвешиваешь на весах, типа безмен, карамельки с печеньями, набиваешь карман плитками шоколада, и, не заплатив реальных денег, в счастливом расположении духа возвращаешься на станцию. Главное, не забыть записать правильный вес и точное количество в долговую тетрадь, которая выполняла на полярной станции роль современной кредитной, банковской карточки. За время моей зимовки на островах Гейберга не было выявлено ни одного случая недостачи или фактов пересортицы. Лариса частенько баловала работников полярной станции блюдами, приготовленными по рецептам известных московских ресторанов. Многие захихикают, но я впервые на полярке испробовал настоящих «котлет по-киевски»! А фирменный суп «сборная солянка от Ларисы» моя супруга с благодарностью практикует на нашей домашней кухне по сей день. Все кушанья и десерты Ларисы Сарыгиной отличались не только отменным, неповторимым вкусом, но и благородно-изящным внешним оформлением. А её праздничные, расписные торты с розочками-цветочками больше напоминали уникальные, художественные произведения искусств. Рука с ножом, занесённая над очередным «тортом-шедевром», непроизвольно замирала в трепетной, растерянной нерешительности!

Третьего августа 1979 года к обязанностям повара на островах Гейберга приступила Никифорцева Галина. Акцент приготовления пищи сместился с вкусной, красиво преподнесённой «экзотики», на такую же вкусную, душевно исполненную, сытную и здоровую, домашнюю готовку. Несколько забегая вперёд, откровенно признаюсь, что на всех полярных станциях и обсерваториях мне непременно везло на искусных, талантливых поваров-кулинаров. На острове Рудольфа красавица-хохлушечка Валентина Дух ежедневно баловала зимовщиков бесподобными, национальными, украинскими деликатесами. На Сопочной Карге запомнились умопомрачительные, несравненные выпечки статной, русской женщины Веры Петровой. А на антарктической станции Новолазаревская за «желудки» полярников упорно соревновались между собой два высококлассных ресторанных шеф-повара – Балтачеев Халим с советской стороны и Франк Шнайдер, представитель традиционной, немецкой кухни. Заканчиваю оду полярным поварам на высокой, мажорной ноте общеизвестной пословицей-поговоркой: «Дай Бог здоровья тому, кто кормит, а вдвое тому, кто хлеб-соль помнит».

На труднодоступных полярных станциях самая важная и ответственная работа, как ни странно это прозвучит, не у начальника-администратора, а у неприметного, обыкновенного механика-водителя. В суровых климатических условиях Заполярья именно на механика возлагается полная, индивидуальная ответственность за жизнеобеспечение трудового коллектива полярной станции. Все агрегаты, механизмы и оборудование должны функционировать чётко, надёжно и бесперебойно. Даже незначительные аварии, мелкие поломки и кратковременные сбои в системе энергоснабжения станции приводят к необратимым, а иногда и к трагическим последствиям. Я являюсь фанатом творчества писателя-путешественника Владимира Марковича Санина. Большая часть его произведений про Арктику и Антарктику основана на драматических событиях, непосредственно связанных с профессиональной деятельностью механиков-водителей. Заполярный механик, как сапёр на поле боя, не имеет права на ошибку! Вот что пишет Владимир Санин про антарктическую станцию «Восток»: «Дизель-генератор даёт электроэнергию и тепло… Без электричества безмолвна рация, гаснут экраны локаторов, бесполезной рухлядью становится научное оборудование. Ну, а без тепла… можно продержаться недолго: в полярную ночь — не больше часа, в полярный день — несколько суток. А потом лютый холод скуёт, свалит, убьёт всё живое». В повести «72 градуса ниже нуля» санно-гусеничный поезд с антарктической станции «Мирный» направляется в сторону полюса холода, на станцию «Восток». Механик «Мирного», положившись на «традиционный» русский авось, закачал ёмкости экспедиции «летним» дизельным топливом. Прогнозируемо, при низкой температуре воздуха, солярка превратилась в негорючий, бесполезный «кисель». Таким образом, преступная халатность одного человека едва не погубила жизни десятков доверившихся ему людей. И ещё один показательный пример. В повести «Точка возврата» «бортмеханик Кулебякин… впервые в жизни изменил своему Ли-2: с прохладцей, без любви подготовил машину к полёту, не прогнал, как следует моторы. А на вопрос командира корабля кивнул: всё, мол, в порядке. Карбюратор левого мотора — простил, а правого — жестоко наказал: обледенели сетка, дроссельная заслонка и диффузор… И Кулебякин страдал. Если можно было бы обратить вспять время, вернуть на Диксон самолёт, подготовить его, как он это делал всегда – дал бы живьём содрать с себя кожу». По вине бортового механика пассажирский самолёт совершил вынужденную, аварийную посадку на торосистый, дрейфующий лёд. Разбитая машина затонула, а люди каким-то чудом не погибли и ценой невероятных усилий смогли спастись.

Механик-водитель Валера Мозер

Незадолго до моего приезда на Гейберга сгорела дотла (а по-другому в Арктике бывает редко) дизель-электростанция. На долю молодого полярного механика Виктора Павлова выпала невероятно сложная задача – практически в одиночку восстановить всё энергетическое хозяйство станции. В крохотном помещении бывшей бани Виктор установил два дизель-генератора, по 16-ть киловатт каждый, организовал непрерывную подачу топлива из расходной ёмкости и развёл силовые электрические кабели по всем станционным объектам. Колоссальный объём работ для новичка в Арктике. Честно говоря, когда я впервые заглянул в чистое, ухоженное помещение механки, со слесарным верстаком в предбаннике и набором разнообразных инструментов, аккуратно развешанных по стенам, мне в голову не могла прийти мысль, что электростанция оборудована здесь «по нужде» и второпях. Только во время строительства и благоустройства нового банного отделения спонтанно зашёл разговор о произошедшем пожаре, и я услышал от окружающих много лестных слов в адрес спокойного, неприметного в обыденной жизни, механика-водителя Виктора Павлова.

Работа хорошего механика едва заметна для окружения. Создаётся устойчивое впечатление-ощущение, будто бы механик целыми днями бездельничает. А вот плохой механик, наоборот, «энергичен и активен» круглые сутки, находится в постоянной, бестолковой суете и вечном стрессе, который он в обязательном порядке распространяет на трудовой коллектив. Во всех бедах плохой механик винит предыдущего «нерадивого» механика и неповоротливый диксонский отдел снабжения. Гусеничная техника у плохого механика, по самым разнообразным причинам, не на ходу и все перемещения тяжелых грузов осуществляются по команде «эх, ухнем…». Хороший механик – «кулибин и левша», в одном лице. Он мастер на все руки. Отрегулирует соляровую печь на кухне, поточит ножи, отремонтирует мясорубку, «заварит» потёкшую водопроводную трубу, вывезет на тракторе отходы «жизнедеятельности человека». Хороший механик — завсегдатай местных «свалок-клондайков». Он беспрерывно скручивает что-то «ценное» со старой техники и, как трудяга-муравей, неустанно перетаскивает к себе в «кладовую-механку». На недоумённый вопрос: «Для чего тебе нужна эта здоровенная железяка?», традиционно уклончиво ответит: «Пусть будет».

Трактор-болотоход ДТ-75Б

Немногословного Виктора Павлова на полярной станции «острова Гейберга» заменил словоохотливый и шустрый, как торпеда, механик-водитель Валера Мозер. Валера оказался удивительным «рукодельником» и своими действиями напрочь опроверг, кажущееся на первый взгляд незыблемым, утверждение: «Из дерьма конфетку не сделаешь». Сделал. Ещё как сделал! В самый разгар летних, «вокругстанционных» работ у трактора ДТ-75 развалился бортовой подшипник. «Железный конь» встал, как пулей срезанный, и наотрез отказался таскать грузы. Трагедия местного масштаба! Диксонские снабженцы дали «честное, благородное слово» выслать запчасть ближайшей оказией. Доверчивый Валера встречал и провожал проходящие борта, будто бы ему начальство не подшипник, а любимую невесту пообещало переправить. Время неумолимо бежало вперёд, работа стояла и накапливалась, а запасная часть, как сквозь землю провалилась. Правильно народ подметил — «голь на выдумки горазда». Валера в условиях полярной станции изготовил «на коленках» несколько десятков «подшипников»… из леса плавника. Забавно было наблюдать, как из-под гусеницы трактора, в зависимости от интенсивности нагрузки, валит густой, паровозный дым, а в нос шибает ядрёная «вонючка» горящего дерева. Но позитивный результат на лицо — трактор и дело сдвинулись с мёртвой точки. Самопальных «подшипников» хватило аккурат до самой навигации. Валера успокоил зимовочный состав: раз диксонский отдел снабжения молчит, значит, подшипник идёт «медленной скоростью» на судне-снабженце. Поменять «эрзац» на оригинал, дело одного часа. Так что в навигацию без трактора не останемся. Однако всех нас поджидал неожиданный сюрприз. Корабельная лебёдка дизель-электрохода «Наварин» первым делом аккуратно выгрузила на припайный лёд новенький, блестящий на ярком солнышке, рыжевато-оранжевый трактор-болотоход!

Наше недоумение развеяла прилетевшая с Диксона срочная, несколько запоздавшая радиограмма: «Заказанный вами бортовой подшипник не нашли. Отправили трактор ДТ-75Б. Подтвердите получение».

Северный морской путь и полярная станция «острова Гейберга».

Большинство полярных станций и обсерваторий Советского Союза, как островных, так и материковых, «раскиданы» вдоль трассы Северного морского пути. Объяснение этому «феномену» весьма простое – водную артерию от Мурманска до Берингова пролива необходимо непрерывно обеспечивать «свежей» гидрометеорологической информацией. Одна из важнейших функций полярных станций и обсерваторий – бесперебойно обслуживать караваны судов и самолёты ледовой разведки в период навигации по Северному морскому пути. Севморпуть искусственно разделён на два сектора. Западный — от порта Мурманск до Дудинки с круглогодичной навигацией, и восточный — от Дудинки до Берингова пролива, а точнее до бухты Провидения, с летней, сезонной навигацией. Водная трасса, протяжённостью более шести тысяч километров, проходит вдоль всего евроазиатского побережья Советской Арктики и пересекает пять студёных морей Северного Ледовитого океана: Баренцево, Карское, Лаптевых, Восточносибирское и Чукотское море.

Существование Северо-Восточного прохода (современного Северного морского пути) из Тихого океана в Атлантический предсказал в 16-м веке, а конкретно в 1525 году, русский дипломат Дмитрий Герасимов. Своё осторожное предположение он построил на результатах плаванья поморов, опытнейших мореходов северных морей того времени. По инициативе Герасимова в 1553 году английские купцы организовали морскую экспедицию, которая предприняла отчаянную попытку отыскать водный проход из Европы в Азию вдоль российских, арктических берегов. Однако мощные, непроходимые льды остановили путешественников в самом начале их смелого мероприятия. Экспедиция завершилась полным провалом, трагически, с многочисленными человеческими жертвами и потерей корабля. В 18-м веке, усилиями Великой Северной экспедиции, под патронажем российской Адмиралтейств-коллегии, маршрут Северного морского пути был полностью нанесён на географическую карту. К сожалению, мирового рекорда не произошло, так как значительную часть пути экспедиция преодолела по суше, а не по воде. Более трёхсот лет после неудачной попытки англичан Северный морской путь, исследованный и начертанный на карты, оставался не покорённым и не пройденным морями Северного Ледовитого океана. Лишь в 1878 году фортуна «улыбнулась» шведскому полярному исследователю Эрику Норденшельду, который совершил первое сквозное плаванье по Северному морскому пути на парусно-моторном судне «Вега».

К настоящему времени накоплена богатейшая научная информацию по ледовому режиму Советской Арктики. Мы знаем, что ледовая ситуация на трассе Севморпути характерна своей нестабильностью. Невозможно сделать точный и надёжный ледовый прогноз на следующий, навигационный период, можно только осторожно предполагать. На ледовую обстановку оказывают постоянное, ежедневное воздействие труднопредсказуемые в долгосрочной перспективе обыденные гидрометеорологические явления, такие как направление и скорость ветра, температура воздуха и воды, морские течения и солёность, а также многие другие факторы. Причём не только непосредственно в заполярном регионе, но и на значительно удалённой от Арктики «материковой» суше. Например, колоссальное влияние на судоходство по Северному морскому пути оказывает незначительная задержка или, наоборот, «преждевременное», раннее вскрытие ото льда крупных сибирских рек. Северная Двина, Печора, Обь, Енисей, Хатанга, Лена, Индигирка и Колыма несут в Арктику относительно тёплые, пресные воды, которые существенно «прогревают» Северный Ледовитый океан и делают его менее «ледовитым». Миграция воздушных масс в долгосрочной перспективе непредсказуема. По «закону подлости» в навигационный период могут задуть неблагоприятные, северные ветра. Начнётся глобальная подвижка огромных массивов дрейфующего льда, который устремится на юг, к побережью, и блокирует полностью или частично потенциально пригодные для судоходства водные каналы. К большому огорчению мореплавателей в Арктике время от времени случается аномально холодное лето. При этом низкие температуры воздуха и морской воды «спаивают» дрейфующий лёд с неподвижным «прибрежным» льдом, так называемым припаем, превращая и без того сложную ледовую обстановку в непреступную, непроходимую для кораблей преграду. На ледовую ситуацию вдоль трассы Северного морского пути, кроме глобальных, климатических факторов, огромное влияние оказывает естественный рельеф местности и её конкретное, географическое положение. Сама матушка-природа создала на трассе несколько «узких мест» в виде тесных и коварных проливов: Вилькицкого в Карском море, Дмитрия Лаптева в море Лаптевых и Де-Лонга в Восточносибирском море. Архипелаг Гейберга «охраняет» вход в пролив Вилькицкого с западного направления. Чрезвычайно удачное географическое положение островов Гейберга позволяет проводить с их территории визуальные наблюдения за изменчивой ледовой обстановкой, как на обширной акватории Карского моря, так и непосредственно в узкой горловине пролива Вилькицкого.

Отто Юльевич Шмидт

В 1932 году для обеспечения судоходства по Северному морскому пути и развития инфраструктуры северных районов Советского Союза было создано Главное управление Северного морского пути. Начальником управления назначили опытного полярного исследователя, Отто Юльевича Шмидта, бывшего директора Всесоюзного арктического института и руководителя знаменитых экспедиций на ледокольных пароходах «Седов», «Сибиряков» и «Челюскин». Началась новая эра освоения Советской Арктики. Государство щедро финансировало масштабные, арктические проекты, а центральные газеты и журналы неустанно «героизировали» полярные будни и полярные профессии. Появилась целая плеяда заслуженных героев-полярников, которых народ знал в лицо, равнялся на них, брал пример и боготворил: Папанин, Чкалов, Шмидт, Кренкель. До начала Великой Отечественной войны построили десятки новых полярных станций и обсерваторий на Земле Франца Иосифа, на Новой Земле, а также вдоль трассы Северного морского пути. Архипелаг Гейберга, естественно, не остался без внимания Главного управления Северного морского пути, и в 1940-м году на одном из островов архипелага организовали временный, гидрометеорологический пункт для обслуживания караванов судов и самолётов ледовой разведки в летний, навигационный период. В журнале «Советская Арктика» за май 1941 года я нашёл рассказ непосредственного участника тех эпохальных событий, «самого, самого» первого радиста-гидрометеоролога полярной станции «острова Гейберга» А.Угольнова:

«В феврале 1940 года Управление полярных станций предложило начальнику мыса Челюскин товарищу Степанову открыть на время навигации полярную станцию на островах Гейберга. На новую станцию можно было выделить минимальное количество людей, так как на Челюскине в связи с пуском выделенного приёмного пункта с кадрами было трудно. Туда можно было ехать, совмещая несколько профессий.

В качестве жилого помещения мы решили использовать фанерную избушку, находящуюся у реки Серебрянки (недалеко от мыса Челюскин). Для её перевозки на остров сделали специальные сани, которые затем прицепили к вездеходу. Фанерная избушка была завезена туда первым рейсом. Рейс этот был очень трудный. Вокруг острова шириной около 3 — 5 километров находились сплошные торосистые льды. Через них трудно было пробраться даже на собачьих упряжках, а вездеход, да ещё с избушкой, конечно, не мог их преодолеть. Всем участникам перехода пришлось взяться за пешни и лопаты и каждый метр ледяной дороги буквально брать с боя.

Фанерная избушка с речки Серебрянка на острове Восточный, архипелага Гейберга

Коллектив решил в короткий срок подготовить к эксплуатации новую полярную станцию. Всё оборудование в маленькой избушке никак не помещалось. Решили к ней сделать пристройку из плавника для электросиловой установки. Поздно вечером 2 июня подвели первые итоги выполненным работам. Они оказались довольно значительны: был готов каркас пристройки; перевезены все грузы и уложены в палатку, которая служила у нас складом продовольствия и некоторого оборудования; доставили также горючее, которое было оставлено в 5 километрах от острова; разбили метеоплощадку, подготовили антенное поле. Можно было приступать к подъёму двух радиомачт. После непродолжительного отдыха механик Усачёв с вездеходчиком Колобаевым начали устанавливать двигатель «Л-3» и динамомашину. Строитель Пахомов обшивал пристройку фанерой, заготовленной накануне из пустой тары. Мы с товарищами Степановым и Журавлёвым занялись установкой радиомачт и подвеской антенны. К 12 часам дня 3 июня на острове гордо возвышались радиомачты, на одной из которых развевался красный флаг. Началась сборка и монтаж радиостанции. На метеорологической площадке в это время устанавливали флюгер, будки и дождемер. В избушке тоже все научные приборы были установлены на их постоянные места. Оставались только небольшие монтажные работы на радиостанции. В 7 часов утра 4 июня уже была произведена полная серия срочных гидрометеонаблюдений. В 9 часов утра 4 июня строительство новой полярной станции на одном из островов Гейберга (остров Восточный) было закончено. В 13 часов была составлена и передана первая телеграмма о состоянии погоды.

Вечером 4 июня товарищи с мыса Челюскин, тепло распрощавшись с нами, уехали. Мы остались вдвоём.

На моей обязанности лежала радиосвязь и ежедневная подача гидрометеорологических сводок. Механик Усачёв обслуживал электросиловое хозяйство радиостанции и выполнял хозяйственные работы.

Июль ознаменовался интенсивным таянием снега в проливе. На льду с каждым днём всё больше и больше становилось озерков и ручьёв. Самой природой лёд интенсивно разрушался, но ещё трудно было сказать, когда вскроется пролив Вилькицкого. А навигация уже началась — ледокольный пароход «Сибиряков» вышел на остров Диксон. Вскоре пролив вскрылся, но лёд держался 8 — 10 баллов. Ежедневно стали летать в нашем районе самолёты ледовой разведки. Работы хватало на круглые сутки.

На период навигации у нас была установлена постоянная радиосвязь с мысом Оловянным, островом Русским и экспедицией на боте «Папанин». К нашему району приближался первый караван, который вёл флагман арктического флота «Иосиф Сталин».

Круглосуточная вахта ещё добавила работы. Три раза в сутки давались гидрометеорологические сводки на Диксон. Через каждые четыре часа подавались ледовые и метеосводки непосредственно по запросу штаба проводки. Радиоприёмник не выключался. В один из сроков судовой вахты из репродуктора неожиданно послышались громкие сигналы. Это ледокол «Иосиф Сталин» вызывал полярную станцию островов Гейберга. По запросу ледокола, впервые молодой радиостанцией были даны сигналы пеленга. Пролив Вилькицкого встретил первый караван неприветливо: в нём непрерывно дрейфовал мощный 9 — 10 балльный лёд. Надвигавшийся с северо-востока густой туман вскоре совсем закрыл пролив. Видимость сократилась до 100 — 200 метров. В таких условиях ледоколу с караваном продвигаться было крайне трудно. В течение двух суток через каждые 30 минут мы давали ледоколу пеленг, ведя за ним непрерывное наблюдение. Радиоаппаратура работала безотказно.

Наш небольшой коллектив работал без отдыха. Подача дополнительных метеоледовых сводок для штаба проводки не прекращалась. Навигация была в полном разгаре, караваны следовали один за другим. Но даже в такие горячие дни мы старались не отставать от жизни и ежедневно слушали трансляцию с Диксона. После прохода через пролив первого каравана судов была установлена радиосвязь с вновь открытой полярной станцией на острове Тыртова. Дрейфующие тяжёлые льды и частые густые туманы упорно не желали покидать район островов Гейберга. Основная масса льда заносилась в пролив северо-западными ветрами из Ледовитого океана. К середине августа почти все суда, идущие на восток, прошли пролив Вилькицкого. В течение всего месяца с островов Гейберга подавались без единого опоздания и пропуска гидрометеорологические сводки, как срочные, так и по запросам судов и штаба проводки.

Последним на восток в начале сентября шёл ледокольный пароход «Дежнев». Началось уже заметное похолодание, появились туманы. В это время в проливе была совершенно чистая вода, но густые туманы мешали «Дежневу» нормально продвигаться. Как только он отошёл от острова Русского, мы за ним установили непрерывное наблюдение и через каждые 30 минут подавали пеленги.

Закончился первый этап навигации 1940 года. Предстоял второй этап навигации: обслуживание судов при их возвращении на запад, в свои порты.

Второй этап навигации проходил в более благоприятных условиях. Пролив совершенно очистился ото льдов. Туманы бывали редко. Суда одно за другим проходили пролив, почти не запрашивая дополнительных сводок. Количество полётов значительно убавилось. Навигация заканчивалась.

В ночь на 22 сентября прозвучали последние сигналы нашей радиостанции: «Всем, всем, всем! Сегодня, 21 сентября 1940 года, в 21 час 30 минут полярная станция на островах Гейберга закончила свою работу». Все задания Управления полярных станций по обслуживанию навигации нами были выполнены. Временная полярная станция на островах Гейберга, обслуживая метеоледовыми сводками, пеленгами и радиосвязью суда, идущие в одном из самых трудных участков Северного морского пути, вполне себя оправдала».

Новое здание полярной станции «острова Гейберга»

Однажды, перебирая и пересматривая «списанные» книги на пыльном, захламлённом чердаке продовольственного склада полярной станции «острова Гейберга», мне посчастливилось «наткнуться» на старую, весьма потрёпанную беспощадным временем тетрадь. «Пробежавшись» вскользь по её замусоленным, пожелтевшим страничкам, я сразу же понял – у меня в руках бесценный, исторический раритет. Полярники-первопроходцы лаконично, простыми словами описали историю возникновения и становления полярной станции  на островах Гейберга в период с 23-го октября 1938 года по 4-е марта 1952-го. Временная фанерная избушка летнего гидрометеорологического поста отслужила полярникам верой и правдой долгие одиннадцать лет. Ну, как тут не вспомнить высказывание «коллективного философа» Козьмы Пруткова: «Ничего нет более постоянного, чем временное». Запись на последней странице дневника посвящена строительству новой полярной станции: «24 сентября 1951 года пароход «Кировоград» встал на якорь на траверзе будущей полярной станции «острова Гейберга». С 24-го сентября по 6-е октября производилась выгрузка с парохода на берег. Строители построили за этот период временное жильё на месте будущей полярной станции. 5-го октября 1951 года сошли окончательно на берег зимовщики… Пароход «Кировоград» покинул острова Гейберга 7-го октября 1951 года. С 5-го октября началось строительство полярной станции, временного жилья, затем технического здания, метеоплощадки, радиомачт и бани. Все работы закончены 4 марта 1952 года».

Редкая полярная станция может похвастаться настолько скрупулёзно выверенной, к тому же документально подтверждённой «биографией»!

В 1763 году учёный-провидец Михаил Васильевич Ломоносов уверенно предсказал: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном». История исследования и освоения Советской Арктики убедительно доказала правоту его гениального пророчества, однако русскому человеку потребуется более двух столетий упорного, героического труда, чтобы начать извлекать коммерческую прибыль от практического использования Северного морского пути. Максимальный прорыв и самые впечатляющие успехи были достигнуты после Великой Октябрьской социалистической революции и пришлись на годы правления молодой Советской республики. Мудрые и дальновидные продолжатели «традиций» вождя мирового пролетариата, Владимира Ильича Ленина, в 1926 году приняли остроумное решение, «приватизировав» в одностороннем порядке Постановлением Центрального Исполнительного комитета обширный сектор арктической территории от Северного полюса до материковой части Советского Союза. Капиталистический мир не предъявил своевременных претензий к Постановлению Советской власти, так как не видел, в едва поднявшейся с колен молодой социалистической республике, серьёзного конкурента и достойного соперника. А несколько позже, осознав свою стратегическую ошибку, уже не решался оспаривать арктические «угодья» с набравшим реальную силу, несговорчивым и своенравным Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Таким образом, Советский Союз «де-юре и де-факто» стал полноценным хозяином почти половины мирового арктического бассейна, так называемого «русского треугольника», площадью в миллионы квадратных километров.

Геолого-изыскательные работы многочисленных экспедиций в Заполярье позволили обнаружить в Советской Арктике практически все элементы, представленные в таблице Менделеева, а месторождения нефти и газа одних лишь северных районов Западной Сибири содержат значительную долю мировых запасов углеводородов.

Социалистическое государство раскинуло в Арктике обширную, разветвлённую сеть гидрометеорологических полярных станций, построило стратегически важные морские порты на Диксоне, в Дудинке, Певеке, Тикси и Провидения. За годы Советской власти стремительно выросло количество кораблей ледокольного флота. Третьего декабря 1959 года на трассу Северного морского пути вышел самый мощный в мире атомный ледокол «Ленин». В Заполярье на регулярной основе заработали аэропорты. Кардинально обновился и улучшился лётный парк полярной авиации. И самое главное, во вновь построенные города и посёлки Советской Арктики съехались из разных уголков многонациональной страны грамотные, высококвалифицированные специалисты, профессионалы своего дела, окончившие специализированные, профильные учебные заведения.

Прав, несомненно, прав товарищ Сталин: «…из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом являются люди… Кадры решают всё!»

Навигация или «праздник Урожая».

Я прибыл на полярную станцию «острова Гейберга» в июле 1978 года, в самый разгар скоротечного полярного лета. Опыт зимовок у меня отсутствовал полностью, поэтому пришлось осваивать станционное хозяйство с нуля, постепенно приспосабливаясь к непривычной обстановке и необычным, зачастую спартанским, условиям заполярной жизни. С какими-то серьёзными, непреодолимыми препятствиями на пути познания полярного бытия я не столкнулся, однако за обучением и привыканием ласковые, летние денёчки пролетели незаметно шустро. Первым делом я научился нести трудовые вахты в автономном режиме, без посторонней помощи опытных зимовщиков. Познакомился и без напряга принял к исполнению, существующие на станции немудрёные, бытовые правила, после чего гармонично влился в размеренный, рабочий ритм, сплочённого трудом, коллектива. В замкнутом пространстве крохотной, полярной станции, новичок весь на виду, как в доброй, старой песне – «От людей на деревне не спрятаться, нет секретов в деревне у нас. Не сойтись, разойтись, не сосвататься в стороне от придирчивых глаз». Хитрить по молодости я не умел, «камень за пазухой» не держал, душа всегда в любое время нараспашку, ввиду этого мне удалось беспроблемно быстро почувствовать «дыхание» коллектива и безболезненно легко приспособиться к мирному сосуществованию с временными друзьями-товарищами.

Работники труднодоступных полярных станций «самообслуживают» сами себя по полной программе по всем направлениям. Каждый зимовщик вносит персональную лепту в общую «копилку» жизнеобеспечения станции, будь то радиосвязь, выработка электроэнергии, научная работа или общественное питание. Кроме основной работы по профилю, на станции имеются дополнительные работы по хозяйству. Согласно графику дежурств, мужчины полярной станции «острова Гейберга» в течение недели отрабатывали трудовую повинность «водовозами», а если крепко не повезёт, то и «золотарями», причём абсолютно безвозмездно, то есть даром.

На «материке» потребитель коммунальных услуг пользуется «централизованными» благами цивилизации не задумываясь — открыл водопроводный кран, полилась водичка. Полярникам приходится не только задумываться, но и прилагать определённые усилия, чтобы бесперебойно снабжать станцию обычной питьевой водой. Летом «водяная» проблема решается легко и просто – механик подцепляет к трактору небольшую ёмкость, и дежурный по станции едет вместе с ним к «водозаборной» луже. На острове единственное место с пресной водой располагалось в низине. Талая снеговая вода стекалась туда со всего острова. Пресной водицей в луже пользовалась вся местная, разноголосо-крикливая фауна: чайки, бургомистры, поморники, гуси, крачки и кулики. Наши собаки тоже любили сбегать к лужице на водопой, а заодно как следует повеселиться, часами гоняясь за многочисленными пернатыми до состояния глубочайшего изнеможения. Мы закачивали воду в ёмкость ручным насосом и везли её на станцию, где затем перекачивали в большую, расходную цистерну, стоящую непосредственно возле дома. Вода из лужи являлась условно питьевой, то есть употреблять её в пищу можно только после глубокого кипячения. Но мы радовались и такой воде, ввиду простоты и лёгкости её добычи. К осени лужа заметно мелела, а с наступлением первых холодов моментально промерзала до дна. Вода превращалась в непробиваемый ледяной монолит, а в это же самое время молодой снежок едва припорашивал жиденьким слоем каменистую поверхность острова.

«Ударный» труд по заготовке льда в межсезонье

Наступало межсезонье, без возможности заправиться водой, либо затариться снегом. Дежурному-водовозу приходилось основательно потрудиться и попотеть, чтобы наполнить пресной водой двухсотлитровую бочку в «бойлерной» и её «сестру-близняшку» на кухне. В отсутствие снега и воды, дежурный по станции выходил на припайный лёд близлежащей бухты, выискивал, возвышающуюся надо льдом, крупногабаритную стамуху и скалывал пешнёй её верхнюю, пресную часть. Несколько часов ударного труда, от слова «удар», и можно вызывать механика на вездеходе. Загружаешь в кузов или санки куски свеженаколотого льда, везёшь на станцию, а потом неторопливо перетаскиваешь лёд в металлические бочки. На самом дне бочек врезаны электрические, нагревательные элементы, которые ускоряют процесс превращения твёрдого тела в «живительную влагу».

Нарезка снежного «кирпича» пилой-ножовкой

Ну, и наконец, в зимний период воду заготавливаем с помощью обыкновенной пилы-ножовки. Облюбовываешь подходящий сугроб и нарезаешь из него ножовкой «кирпичи». Габариты кирпича зависят от твоей персональной, подъёмной силы, ширины дверного проёма и диаметра горловины двухсотлитровой бочки. Самый неприятный момент в заготовке снега, это опустить в бочку снежный ком с «закладкой» или, как мы выражались с «миной». Станционные собаки не сидят на привязи, а свободно разгуливают по всей, вверенной им для охраны, территории, ну и, естественно, «задумываются о жизни» в любом месте, где нужда припрёт. Собачкам-то «равнобедренно», а дежурному, «как серпом по одному месту», если в бочке на поверхность вдруг всплывает… блин, «мина»! Весь труд «коту под хвост». Приходится вычерпывать воду до дна, и начинать процесс заполнения бочки заново.

На всех полярных станциях советской Арктики успешно практикуют похожие друг на друга, как две капли воды, «очковые» туалеты. Придумать что-либо проще и дешевле в обслуживании-эксплуатации совершенно нереально. Но с другой стороны, даже лёгкий намёк на какой-либо комфорт в спартанской кабинке сортира отсутствует напрочь. Неудобная поза «орла» серьёзно напрягает организм, а глубоко отрицательная температура воздуха в помещении отбивает малейшее желание рассиживаться и наслаждаться чтением периодики. В первую полярную ночь мы ушли в зиму со старым, до безобразья холоднющим туалетом, грубо сколоченным из корявого, соснового горбыля. Со стороны улицы, под «декольте очка», устанавливалась обрезанная сверху двухсотлитровая, металлическая бочка. Из-за разницы температур и многочисленных щелей, в помещении сортира неистово разгуливали мощные, турбулентные потоки. Брошенный в бочку листок бумаги планировал вниз по замысловатой, непредсказуемой траектории и опускался на дно бочки бесконечно нудно и долго. Да, простит меня поэт Высоцкий, не к месту, всуе упомянутый, но именно его рифма каждый раз неустанно долбила по моим «заиндевелым» мозгам: «И оборвали крик мой, и обожгли мне щёки, холодной острой бритвой восходящие потоки. И звук обратно в печень мне, вогнали вновь на вдохе — весёлые, беспечные воздушные потоки». Зимой «использованная» бочка меняется на «свеженькую» без проблем. А вот летом, чуть зазевался дежурный-золотарь, беда – вытащить багром наполненную до краёв бочару и загрузить её на «пену» не замазюкавшись, а затем вывезти за «территорию» без резких слов и грубых выражений – однозначно не получится.

Забегая наперёд, с гордостью сообщаю — следующим летом мы полностью переоборудовали общественный туалет, основательно утеплили его и установили электрический обогреватель. Ситуация кардинально изменилась в лучшую сторону, хотя от пресловутых, «восходящих» потоков нам так и не удалось избавиться окончательно и бесповоротно. Арктика, однако!

На протяжении всего летнего периода мои друзья-товарищи по зимовке неустанно мусолили одну и ту же «животрепещущую» тему – навигация, корабль-снабженец, «праздник Урожая». Как заевшая грампластинка, как набившая оскомину жвачка! Они всем коллективом ежедневно отслеживали местонахождение «нашего» корабля, обсуждали в какую сторону пошёл, где выгрузился, ругали плохую погоду, материли сложную, ледовую обстановку. Я с некоторой долей сочувствия посматривал на их мечтательно-задумчивые, а чаще озабоченные физиономии, и недоумённо задавал себе вопрос —  какого лешего так шибко волноваться? По плану выгрузка на Гейберга седьмого сентября. Корабль подойдёт — встретим, выгрузим, «делов то»! В чём проблема то? А проблема, как я понял позже, сидела в моей неискушённой голове, где навигация ассоциировалась с легкомысленной, весёлой песенкой: «На меня надвигается по реке битый лёд. На реке навигация, на реке пароход. Пароход белый-беленький, дым над красной трубой. Мы по палубе бегали, целовались с тобой». На самом деле всё не то, и всё не так! Корабль-снабженец – не рейсовый автобус, ему начхать на «строгий» график и очерёдность остановок. Он «едет» первым делом в те края, где льда поменьше и вода «поширьше». И «пароходы» не в чем упрекнуть — зачем напрасно мучиться, пыхтеть и пырхаться во льдах, когда по чистенькой воде за это время можно обслужить десяток станций. Капитаны кораблей-снабженцев – опытные, ответственные люди, но не волшебники и, ни Боги, могут припоздниться с навигацией, а то и вовсе не пробиться через непроходимый лёд к полярной станции. И что тогда? Вариант один — полярники зимуют со съестными и горюче-смазочными запасами, которые остались с прошлого года. А остаётся «на потом» то, что в горло без «свежачка» не лезет – тушёнка, сгущёнка, да консервы, типа «килька жареная в томатном соусе». Солярку приходится рыскать по полупустым, ржавым бочкам, шакалить по свалкам, собирать «по каплям» и заливать в «расходку» всё, что ранее забраковали и выбросили за ненадобностью предыдущие поколения. Мой друг Сергей Персиков вспоминает: «…зимовал Жора Третьяков на «Прончищевой» и осенью ледокол к ним не пробился. Остались полярники без продовольствия и угля. Остатков продовольствия хватало до весны, а вот с топливом швах. Дров не заготовили, поэтому в ход пошла библиотека. Особенно хорошо горела и давала много тепла энциклопедия, и вообще толстые книги. Из питания осталось много ящиков с тушёнкой, немного муки, каш, и макарон. Книги использовали только на минимальный подогрев помещения. Пищу не готовили. Поэтому утром тушёнка, вечером тушёнка. Разнообразие только свиная тушёнка или говяжья. Вот так и продержались до весны, а там самолётом «Ан-2″ их эвакуировали. Все сильно испортили себе желудки и на тушёнку долгое время смотрели с отвращением». В более сложную ситуацию угодил мой приятель Слава Гульцев: «…объект жил на старых запасах времён Советского Союза. В частности, на горючем. С тех пор ещё оставалось, выгруженное когда-то на материковый берег топливо, другая его партия хранилась на противоположной оконечности нашего острова. А островок-то 3 на 4 километра. За весну мы выкачали из бочек весь этот соляр и перевезли на станцию. Таким образом, объект был обеспечен топливом, как минимум на год. Но, это единственное, чем располагали. В остальном же, руководство призывало – держитесь, проблемы с дизелями, запчастями, продовольствием будут решаться в навигацию. Мы держались. …Да. Держались. Летом было проще в плане жизнесохранения, в том смысле, что не замёрзнешь. Но – закончилось продовольствие. Осталось немного муки второго сорта, прогорклое топлёное масло, сахар, чай. Всё. Рыбалки на острове Андрея нет, гусей мало, к тому же они вырастили птенцов и улетели. Нерпу не взять – она плавает в море. А начальство про нас как будто бы и забыло, снабжать не собираются, нет такой возможности. Было натурально голодно. Причем – вялотекуще-голодно. То есть, аппетита не было, я мог обходиться без пищи два-три дня, есть не хотелось. Только чай, к нему кусок хлеба. А хотелось назойливо – мяса! Чисто психологически. Из дома мы без карабина не выходили, чтобы – вдруг медведь, будем валить! Медведь не шёл. В конечном итоге я взял охотничье ружьё, из двух стволов кряду влёт грохнул двух чаек. Смёл с полки склада остатки специй, стушили. Одну съели, я убеждал себя психологически – «это гусь, это гусь!» Но, в глазах стоял шнобель этого «гуся» — желтый, противный, когда ощипывал… Фу! В сентябре замёрзло море. Всякая надежда на обеспечение станции пропала. Мы похудели каждый на 10-12 килограммов. Началась цинга. Сначала зашатались и закровоточили зубы. Потом появилась боль в суставах, вставать с места и двигаться стало проблематично. Состояние прогрессировало. Послал руководству очередную, но крайне решительную радиограмму – «зимовка невозможна, требую эвакуации». В октябре нас снял с острова атомный ледокол «Арктика».

Вот от чего, в ожидании навигации, лица моих опытных товарищей по зимовке на островах Гейберга становились «мечтательно-задумчивыми, а чаще озабоченными». Слегка взбрыкнёт, взбунтуется природа, обложит острова непроходимым льдом, тогда наступит селяви – то есть, такова жизнь, или прощай навигация. На следующий год, в начале полярного лета, я непроизвольно приобщился к хору воздыхателей по кораблю-снабженцу, потому как на собственной шкуре испытал, что значит в Арктике житьё-бытьё без витаминов. Ввиду отсутствия на Гейберга морозильной камеры, ледника и холодильника, мясо, рыбу, яйца, свежие овощи и фрукты заказывали, чтоб хватило по май месяц включительно. Далее в ход шли консервированные супы-борщи, тушёнка, рыбные консервы, сушёный лук, морковь, яичный порошок. Кто зимовал, тот помнит и не забудет никогда солёную, полусухую и полу съедобную рыбёшку хек. Дефицитный на «материке» «микояновский сервелат» в бочках, так надоел и опостылел, что мы бы с радостью отдали целую бочку за килограмм сырой «Любительской» колбаски. Извращались-изгалялись, кто во что горазд — лепили пельмени с начинкой из тушёнки, поджаривали сервелат, заливая его «болтушкой» из яичного порошка, макароны по-флотски заправляли «завтраком туриста» с сухим лучком, варили сгущёнку на десерт. Признаюсь, немного выручала плохонькая, нестабильная, но всё ж таки охота на пернатых и морского зверя — гусь, казарка чёрная, да нерпа. Однако и на том спасибо. На мою последующую полярку, остров Рудольфа, кроме белых мишек вообще ничто съедобное не забегало, не залетало и не заплывало.

Выгрузка на остров Гейберга по чистой воде

Во время «местной», осенней навигации все работники полярных станций, от начальника до повара, плотно задействованы на погрузочно-разгрузочных работах. Больше всех достаётся механику. Он принимает грузы и перемещает их с места выгрузки до пунктов конечного назначения и размещения. В 1978 году выгрузка на Гейберга производилась по открытой воде. Дрейфующий лёд присутствовал в мизерных количествах и особо не досаждал. Судовые, вахтенные матросы спустили с корабля-снабженца на воду понтон, закачали в его внутреннее пространство дизельное топливо, а на палубную платформу погрузили ящики с оборудованием и продуктами питания. Далее, катер-буксир подтащил гружёный понтон к берегу, где полярники приняли швартовые и прочно зафиксировали понтон за тяжёлый гусеничный трактор. Солярку из понтона перекачивали в расходную ёмкость с помощью электрической помпы по предварительно проложенной трубопроводной магистрали. Продукты питания перевозили на станцию срочно, без промедления, на «скоростном», гусеничном вездеходе. Поторапливала устоявшаяся на улице, минусовая температура воздуха – стеклянные банки с компотами, вареньями, соленьями и консервами могли запросто полопаться-взорваться, а свежие овощи и фрукты подморозиться, что ставило большой, жирный крест на их последующем, длительном хранении. Основательно прихваченные морозом овощи оставляли на «зимовку» в холодном тамбуре. Ничего страшного не произойдёт. Вне всякого сомнения, вкусовые качества немного пострадают, но полезные для организма витамины не исчезнут бесследно. К тому же полярники накопили бесценный опыт и знают массу хитростей по размораживанию овощей и фруктов. Перемороженную картошку, например, необходимо длительное время выдерживать в помещении в кастрюле с холодной водой. В таком случае лёд из картошки неторопливо, плавно переместится в воду, и приготовленное из подобного картофеля блюдо, будет отличаться лишь незначительным, сладковатым привкусом.

Всё в этом мире, рано или поздно, заканчивается. Так и у нас, корабль-снабженец, в конце концов, пронзает сырой, морозный воздух прощальным, печально-монотонным гудом. Мы с берега, в ответ, пуляем в небо брызги разноцветного салюта и бегом, в припрыжку, в тёплую, уютную полярку за «празднично» накрытый стол. Полярникам-зимовщикам «по барабану» элитная, колбасная нарезка, салаты-винегреты, заморские оливки, красная икра и прочие деликатесы-разносолы. Истосковавшийся желудок жалобно скулит по немудрёной снеди и страстно требует простой, крестьянской пищи. Наш смекалистый шеф-повар, Сарыгина Лариса, выкатывает на «скатерть-самобранку» круглую, отварную, ароматную картошечку, горку-пирамиду квашеной, хрустящей капустки, обложенной по кругу солёными, бочковыми огурцами, «пахучую» тарелку с нарезанными четвертушками репчатого лука, в придачу с ядрёным чесночком и непременную, обязательную, в подобном разе, «запотевшую» бутылочку слегка разбавленного спирта.

Начальник полярной станции «острова Гейберга» Людмила Николаевна Кондратьева произносит торжественную, с лёгкими оттенками официоза, речь: «Дорогие товарищи, навигация 1978-го года успешно завершена. Станция полностью готова к предстоящей зимовке. Благодарю всех за отличную работу. Наши «закрома» полны. От всей души поздравляю вас с долгожданным «праздником Урожая!» Нервное напряжение последних дней умиротворённо растворяется в перезвоне «хрустальных» бокалов, и атмосфера содрогается от многократного, мощного и дружного: «Ура, ура, ура-а-а»!

Охота и рыбалка.

Охота и рыбалка в Арктике – это не хобби, а способ выживания. Совершенно случайно получился элегантный афоризм. Как я уже докладывал раньше, в летнее, относительно тёплое, время полярники вынужденно переходят на кормежку консервированными и сублимированными продуктами питания. Объяснение этому обстоятельству весьма простое – «знойным», полярным летом «тупо-банально» негде хранить мясо, рыбу, овощи и фрукты. Теоретически на любой полярной станции возможно «выкопать» погреб-ледник, завезти и установить морозильные камеры с холодильниками. Но на практике, полярники не в состоянии самостоятельно решить данную, «глобальную» проблему физически, тем более не потянуть её материально, а у начальников в «высоких» кабинетах головы не болят о «каждой сироте-сиротинушке», так как с хранением скоропортящихся продуктов у них там на «материке» всё в безукоризненном порядке. Как сказал, аж в 1814 году, баснописец Крылов: «Кто виноват из них, кто прав, судить не нам. Да только воз и ныне там». Когда человеку очень хочется не просто покушать, а невмоготу припёрло пожрать, его возбуждённый голодом мозг начинает бурно фантазировать и придумывать самые разнообразные, неординарные способы и варианты добычи пропитания. Не случайно первобытный человек первым делом изобрёл палку-копалку, дубинку, копьё и каменный топор, а не губную помаду и никчёмные румяна с зеркальцем. Наши дикие, но весьма предприимчивые предки, в отсутствии супер-гипермаркетов, невероятно быстро научились использовать замаскированные ямы-ловушки, расставлять коварные силки-капканы и практиковали невероятное количество хитроумных способов заманивания и умерщвления «крупногабаритного» зверья. Прилипший к позвоночнику, бурлящий от голода, желудок – мощнейший двигатель эволюционного прогресса.

На полярной станции «острова Гейберга» смертоносное, огнестрельное оружие и разноцелевые заряды к нему имелись в большом достатке. В «боевом» арсенале полярки находилось незарегистрированное охотничье ружьё, мелкокалиберная винтовка, старый мосинский «винторез», а также два современных карабина с оптикой — «Лось» и «Барс». Проблема заключалась в мизерном количестве съедобной дичи и млекопитающих зверей на острове Восточный. Присутствие человека, постоянный рокот дизель-генератора, неаппетитный запах «цивилизации» отпугивали животный мир с территории нашего крошечного островка. Я часто наблюдал в бинокль огромные колонии гусей на соседнем острове Средний, но добраться до потенциальной добычи на вертлявой, алюминиевой «лодке-плоскодонке» – крайне рискованное занятие. Долго, тяжело и опасно для здоровья, короче — «овчинка выделки не стоит». Лодочного мотора на станции не было, а грести вёслами, как «раб галерный» – даже в штиль с ума сойдёшь от физического и нервного перенапряжения, а если вдруг задует ветер и море заштормит, тогда совсем беда. Крутая волна и шквальный ветер вынуждают плыть не напрямую к цели, а галсами. Подставишь неудачно бок волне, перевернёт вверх дном, навстречу ветру плыть – не хватит сил. К тому же забортная вода захлёстывает лодку настолько интенсивно, что не реально одновременно курс держать, грести и черпаком работать.

Как в воду глядел наш диксонский «пророк-колдун» Витюша Павлов, с охотой и рыбалкой на островных, полярных станциях дела обстоят на твёрдую буковку «х», то бишь хреново. Конечно, Арктика дама капризная, взбалмошная и непредсказуемая. Не далее, как в прошлом году полярники Гейберга выловили невероятно огромное количество рыбы. Даже растерялись от неожиданно свалившегося «с неба» счастья, толком не знали, что с уловом делать и куда его девать – жарили, парили, варили, солили, запекали и коптили. В холодных арктических водах обитает зубатый кит – белуха. Прошу не путать его с рыбой из семейства осетровых, белугой. Так вот, киты-белухи — социальные, коллективные создания, они сбиваются в семейные группы от трёх до двадцати особей и путешествуют по бескрайним, арктическим просторам в поисках лучшей жизни и ежедневного пропитания. Размер зубатого кита впечатляет, он достигает в длину шести метров, а вес отдельных экземпляров доходит до двух тонн. Туловище у белухи, как можно догадаться из названия, мраморно-белого цвета, поэтому зубатый кит неизменно контрастно выделяется на тёмной, водной поверхности, как в солнечно-ясную, так и в дождливо-пасмурную погоду. По большому счёту маскировка на местности белухе не требуется, так как естественных врагов у неё в Заполярье нет. Сама же она является профессиональным рыболовом, причём рыбачит не в одиночку, а коллективно. Когда белухи встречают на своём пути большой косяк вкусной рыбы, то создают с другими группами белух коллективное хозяйство для проведения совместной рыбалки. В прошлом, 1977 году, около сотни белух сгруппировались в импровизированный рыболовецкий колхоз, выстроились сплошной, непробиваемой цепью и загнали неимоверное количество мелкой сайки в подковообразную бухту острова Восточный. Ребята рассказывали: «Сначала вода в бухте «окрасилась» серебром от кишащего слоя беснующейся в панике рыбы, а потом в бухте стало настолько тесно, что вода буквально «вскипела» и «вспенилась» рыбой, после чего сайка от страха начала массово выбрасываться на галечный берег бухты. Целый час белухи неустанно гоняли бедную сайку «из угла в угол», не выпуская из бухты, от всей души пировали, наслаждаясь свежей, океанской рыбкой, а когда насытились «до пуза», то, как по команде, мгновенно исчезли в море. Нам ничего не оставалось, как пройтись по усеянному рыбой галечному «пляжу» и собрать невиданный, богатый «урожай». Все наелись досыта, а грубо говоря, объелись – мы, белухи, собаки и морские птицы». Белуха издаёт массу самых разнообразных звуков — свистит, визжит, щебечет, скрежещет и даже ревёт. Отсюда и фразеологизм – реветь белухой. Но «рыбачит» белуха беззвучно, то есть «без шума и пыли», при этом взаимодействует друг с другом на удивление точно и безошибочно. Существует мнение – во время «рыбалки» белуха осознанно переключается на не слышимый человеческим ухом ультразвук. Я ни разу не видел в Арктике ритуальную рыбалку в исполнении стаи белух. В вышеупомянутой бухте они каждое лето устраивали показательные заплывы, ныряли, резвились, дурачились, играли друг с другом. Но без рыбы. Наверное, мне просто не повезло. Или им. Я имею ввиду, с рыбой.

Среднестатистический верблюд может обходиться без воды полмесяца, а без пищи в два раза дольше, целый месяц. Причём, если отсутствует пресная вода, то он не кобенится и пьёт солёную, морскую. Верблюд любит кушать сочную, зелёную травку, но в пустыне не брезгует сухим, безвкусным саксаулом и чрезвычайно колючей «верблюжьей колючкой». Недаром говорят, неприхотлив, как верблюд. Другое дело человек. Он крайне редко довольствуется тем, что имеет, а страстно желает поиметь именно то, что по какой-либо причине и объективным обстоятельствам отсутствует в данный, конкретный момент. Пусть даже отсутствует не на всю оставшуюся жизнь, а кратковременно. На полярных станциях зимовщики особенно обострённо воспринимают истинную суть приевшейся на «материке» поговорки: «Что имеешь – не ценишь, а потеряешь – локти кусаешь». Оставляем в покое высокие, духовные запросы и тонкие материи, а сразу же опускаемся до желаний «приземлённо-плотских». Летом на полярке невмоготу хочется «пожрать» свежего мяса. Добыть его можно только с помощью охоты. На островах Гейберга съедобную дичь и млекопитающих легко пересчитать по пальцам одной руки. Номер один – кольчатая нерпа. В пищу пригодна в небольших количествах перенасыщенная витамином «а» печень. Мясо и жир тоже не пропадут даром, а пойдут на корм собакам и «приваду» для охоты на песца. Номер два — белый медведь. Ради гастрономических утех никогда не лишали жизни хозяина Арктики. Но пару раз экстренно вынужденно всё ж таки приводили «приговор в исполнение». Мясо медведя съедобное, но не вкусное, так как имеет специфический рыбный привкус, который с трудом отбивается острыми, пряно-ароматными специями. И, наконец, номер три — гусь. На Гейберга гнездовались два вида гусей — чёрная и краснозобая казарка. Краснозобую не трогали и даже оберегали по причине её «краснокнижности». Каждый знает – «Красная книга» для полярника равнозначна священной библии глубоко религиозного христианина. Чёрная казарка своими скромными габаритами соответствует размерам обыкновенной домашней утки, поэтому её не зря официально называют, с некоторой долей пренебрежения, компактным гусем.

Охота на нерпу по весеннему и осеннему льду интересна своей непредсказуемостью. Невозможно заранее предвидеть результат. Нерпа «загорает» и дремлет на солнышке очень чутко и настороженно. И если со зрением у славных представительниц отряда тюленьих имеются некоторые проблемы, то чувствительные уши и нос с избытком компенсируют незначительную природную «близорукость». К лениво развалившейся на льду нерпе можно подкрасться в белом, маскировочном халате, используя старинный солдатский метод, «опираясь на локти и подтягивая тело, плотно прижатое к земле», то есть по-пластунски. Имеется существенный недостаток данного варианта охоты. При малейшем постороннем звуке-шорохе пугливая нерпа начинает осматриваться, поэтому охотнику необходимо, как в известной детской игре, мгновенно замереть. Не успел замереть, недоверчивое животное тут же исчезнет под водой. Значительно комфортней и результативней охотиться на нерпу с «максимкой». Это фанерный щит, установленный на школьные, беговые лыжи, с небольшим прямоугольным оконцем посередине. Толкаешь «максимку» по льду перед собой, прячешься за щитком, наблюдаешь за нерпой через «прямоугольник» — приподняла голову, останавливаешься и выжидаешь, пока она успокоится и опять впадёт в сонно-дремотное состояние. Главное, не торопиться. Тут не грех поучиться терпению у белого медведя, который часами подкарауливает нерпу возле лунки и не жалуется на тяжёлую, несправедливую жизнь. Стрелять нужно по-снайперски точно, наверняка. Подранок обязательно соскользнёт в воду и затонет. Будет обидно и досадно за напрасно потраченное время, а особенно жалко бессмысленно загубленное невинное животное.

Летом охота на нерпу больше напоминает образцово-показательный расстрел. Никакого удовольствия от процесса. Но жизнь частенько вынуждает человека совершать неблаговидные поступки, которые ему не очень нравятся или даже совсем не по душе. Зимой собачек мясом кормить надо? Надо. Без нерпичьей «привады» песцовая охота возможна? Невозможна. Поэтому, хочешь, не хочешь, а выходишь на берег моря и свистом или незатейливой песенкой выманиваешь из водных глубин любопытную нерпу. Вокального таланта от исполнителя не требуется, насвистываешь простенькую мелодию, слегка помогаешь голосом, и на призывные звуки из воды обязательно вынырнет «благодарный слушатель». Противно и неприятно брать в крестовину оптического прицела удивлённо-доверчивую, глазастенькую, милую, нерпичью мордашку. Но, такова суровая проза жизни: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…».

Весной на перелётных гусей в Арктике принято охотиться из «скрадка» на «профиль». На мысе Аппендикс предыдущие поколения оставили нам в наследство примитивный «скрадок», в виде собачьей конурки, выполненный из старых, потемневших от времени и непогод, «горбатых» досок и около десятка жестяных гусиных «профилей», которые годами пылились на полках технического склада. На первый взгляд прозвучит немного странновато, но мы, ни разу не использовали весьма популярный в Заполярье, «профильный» метод охоты на «транзитную» пернатую дичь. На то имелась всего лишь одна, но чрезвычайно веская причина. На нашем маленьком острове Восточный отсутствовали естественные речки и водоёмы, поэтому «перелётные» трассы проходили где угодно, только не над нашей «сиротской» местностью, представляющей собой хаотичное нагромождение базальтовых и сланцевых камней, скудно посыпанных «плесенью» отдельных пятнышек мха и лишайника. На острове Восточном совершали посадку только «местные» гуси, которых природный инстинкт в очередной раз вынудил здесь приземлиться для гнездования и продолжения рода. Удивительный факт, но чёрная казарка, с их птичьими мозгами, в отличие от человека «разумного», создаёт супружескую пару раз и навсегда, то есть на всю последующую жизнь! Идиллическую картину слегка портит, как обычно, сухая, неподкупная статистика – «разводы» у гусиных пар всё-таки случаются и составляют примерно пять процентов в год. Если с помощью «профилей» без разбора переколбасить «своих» гусей до периода их спаривания и выведения птенцов, то на следующий год вообще останешься без дичи. Ведь странная штука, называемая миграционным инстинктом, притягивает на остров Восточный, как железяку магнитом, только гусей-аборигенов. Поэтому весной мы коллективно радовались возвращению «прошлогодних» гусей в родные пенаты, ориентировочно прикидывали их количественный состав и, по возможности, старались обходить сторонкой места их непосредственного гнездования.

Нам привычно в обыденной, человеческой жизни видеть в мужчине признанного лидера и единственного, неповторимого вожака семьи. У чёрной казарки ситуация до безобразия наоборот. Природа распорядилась таким образом, что только самка обладает инстинктом гнездового консерватизма. По непонятной, загадочной причине «бестолковый» самец не запоминает маршруты перелётов, поэтому во время весенней и осенней миграции вынужден послушно следовать за своей «продвинутой» самочкой. Более того, самка ухитряется из года в год находить и использовать одну и ту же гнездовую лунку! Гусыня чёрной казарки высиживает в гнезде от трёх до пяти яиц. Инкубационный период продолжается примерно 25 дней. Гусак не принимает участие в «примитивном» высиживании потомства, так как в это время выполняет более «благородную» функцию защитника семьи. После появления на свет детишек у гусей наступает пора линьки, во время которой они теряют рулевые и маховые перья, ввиду чего лишаются возможности подниматься в воздух и в течение месяца становятся относительно беззащитными и доступными для внешних врагов. Для полярников наступало благодатное время неторопливо произвести среди колонии чёрной казарки выборочный, «неестественный» отбор. Мы охотились на линных птичек вдумчиво и «выкашивали» их ряды рационально, никогда не позволяя себе лишних выстрелов ради забавы и куража. Ожидаемой наградой за нашу рачительность была не менее многочисленная колония гусей в следующем году.

Выпас гусят чёрной казарки под надёжной охраной.

Учёные утверждают — древний человек в каменном веке первым делом выманил из дикой природы и одомашнил собаку, второй по счёту приручилась свинья, а вот из домашних птиц пальма первенства принадлежит гусю. Это связано с тем, что гуси обладают прекрасным, неуёмным аппетитом и легко меняют неограниченную свободу передвижения на «вкусную и здоровую» пищу в неволе. Мы решили произвести смелый эксперимент по одомашниванию диких гусей на «островах Гейберга». Соорудили из какого-то огромного, деревянного ящика солидный, «птичий» домик. Безжалостно выдернули из естественной среды обитания на «перевоспитание» пятерых птенчиков чёрной казарки. Наука уверяет, что полное одомашнивание диких гусей наступает спустя два поколения. Мы же рассчитывали управиться за один летний сезон, так как не видели особой разницы между процессом приручения и одомашнивания. Практически на второй день гусята питались с рук перловой кашей, приготовленной поваром Ларисой Сарыгиной. На третий день выпустили молодёжь из загона на свободный выпас. Держались гусята кучно, энергично выискивали что-то съедобное в тундре и между камней, при этом не удалялись от человека, которого, очевидно, принимали за опытного вожака и защитника. Пришлось преподнести несколько назидательных уроков местным собакам, чтобы они обходили стороной наших домашних гусей. Старая, опытная Динка, сразу же догадалась, что от неё требуется и в дальнейшем на время выгула гусей благоразумно исчезала с поля зрения. До второй собаки, молодого и борзого Джэка, никак не доходило, да так и не дошло, почему же нельзя полакомиться свеженькой и такой доступной гусятиной. Отгонишь Джэка от гусей на безопасное расстояние, а через пять минут он снова около них крутится-вертится. Ложится возле гусей на брюхо, а голову кладёт непосредственно в стайку. Откроет огромную, как у нильского крокодила, пасть, и выжидает, когда любопытный, несмышлёный гусёнок забежит к нему в широченно разинутый рот. При этом косится на меня хитровато-целомудренным взглядом и усиленно гипнотизирует: «Хозяин, посмотри, «не виноватая я, он сам пришёл». Можно я лишь одного, вот этого, самого худенького, съем и сразу же уйду?» Я красноречивым жестом, в виде сжатого кулака, доходчиво объясняю собаке: «Сейчас нельзя, Джэк. Нужно подождать пока гусята подрастут». Гусёнок беспечно нагло топчется и разгуливает по красно-влажному, собачьему языку, выклёвывает что-то съедобное между огромными, белыми клыками, а Джэк в это время истекает обильной, тягучей слюной. Когда выдержка у Джэка окончательно иссякает, он медленно захлопывает пасть и бесстыжими глазами вопрошает: «Ну, слушай, сейчас-то ведь можно проглотить?» Для пущей убедительности подношу кулак к его чёрному, влажному «пятаку», после чего челюсть мгновенно распахивается и испуганный, обслюнявленный гусёнок стремглав выскальзывает на свободу. Красавчик Джэк — мой закадычный, верный друг, но беззащитного гусёнка в жертву нашей дружбе я не принесу. Как говорил Сократ: «Платон мне друг, но истина дороже». Однажды я выгуливал гусят рядом с метеорологической площадкой, и пока они увлечённо пощипывали зелёную травку, я быстренько спрятался за ящик измерителя высоты облаков. Трудно найти подходящие слова, чтобы описать неподдельный испуг, растерянность и ужас, овладевший стайкой гусят, когда они обнаружили внезапное исчезновение их единственного вожака-поводыря. Жалобно распищались и в панике метались из стороны в сторону. Пришлось срочно показаться из-за укрытия. Вся стайка тут же радостно ломанулась ко мне и начала преспокойно общипывать травку вокруг моих кирзовых сапог. Гусята росли не по дням, а по часам. В конце августа дикие гуси бесконечными косяками потянулись на солнечный юг. Их печальные, прощальные крики разбудили в наших «одомашненных» птицах, до сих пор дремлющий, миграционный инстинкт. Жирные, откормленные гуси безуспешно пытались «встать на крыло» и присоединиться к перелётным птицам. Гуси нервничали, отказывались от еды, худели и явно мучились. Сент-Экзюпери в «Маленьком принце» сказал: «Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили». Правильно ли мы, полярники, поступили, насильно одомашнив диких гусей, в результате чего они так невыносимо страдали? С позиции сегодняшнего дня, сидя в сытости и тепле у экрана компьютера, подмывает сказать уверенное «нет, неправильно», но, мысленно возвращаясь обратно на холодную и скудно витаминную зимовку, уверенность куда-то как-то улетучивается и «меня опять терзают смутные сомнения».

Теперь вы в курсе, как охотятся полярники на диких гусей с «профилями» и во время периода линьки. Узнали, что любители-гурманы нежного, домашнего мясца обустраивают на полярных станциях летние, гусиные фермы. Остаётся рассказать о реальной охоте по движущимся и летающим «объектам», чтобы окончательно и бесповоротно закрыть деликатную, гусиную тему. Однажды я прогуливался вокруг домика полярной станции. Денёк выдался солнечный и по меркам Заполярья тёплый. Заметил небольшой косяк чёрной казарки. Они пролетели вдоль северного побережья и «приземлились» на западной оконечности острова у невидимого от станции небольшого, искусственного происхождения, озерка. По-быстрому схватил двустволку в прихожей, пристегнул на «талию» патронташ и бегом в бухту. Хоть я и зимовал на Гейберга второй месяц, напрямую к гусям не поскакал, так как на собственном опыте неоднократно убедился в бесперспективности подобного бесхитростного манёвра. Стайка чёрной казарки обязательно назначает одного гуся охранником-телохранителем, который подходит к службе исключительно добросовестно и до фанатизма бдительно стоит на «стрёме». Бывало ползёшь на брюхе мучительно-медленно и долго по мокрой, вязкой тундре, стараешься не то что не шуметь, а воздух в лёгкие засасываешь через раз, но как только замечаешь слегка торчащую над травкой шею дежурного гуся, тут же раздается тревожный гогот и косяк стремглав взмывает в небо. Смазал уключины морской водичкой, чтобы излишне не скрипели в тишине «полярного безмолвия» и потихоньку погрёб вдоль берега в сторону «приземления» гусей. Подплыл к каменному мыску, за которым открывался вид на искусственное озеро. Выволок лодку из воды на береговую гальку и набросил «удавку» якорной веревки на подходящий камень-валун. Теперь осталось незаметно высунуться из-за мыса, неторопливо прицелиться и метко выстрелить в пернатых. Последовательно «отдуплил» из двух стволов. Стая предсказуемо мгновенно улетела, три гуся остались лежать у уреза воды, а четвертый убежал в море. Не писанный, суровый закон охоты обязывает стрелка непременно добить подранка. С одной стороны, это выглядит жестоко, с другой, вроде бы и гуманно. Как, впрочем, и всё остальное в нашей далеко не праведной жизни, в которой «палка всегда с двумя концами». Многие полярники знают, насколько сложно бывает попасть из огнестрельного оружия, в покачивающегося на шаловливой волне, дикого, хитрозадого гуся. Он почему-то слышит грохот выстрела значительно раньше подлетающей к нему на медленной скорости дроби, вовремя скрывается под водой, а дробь лишь расстреливает пустое место, где секунду назад красовалась птичка. Без кислорода под водой гусь обходится неприлично долго, а выныривает из воды в самых неожиданных местах. Слева, справа, дальше, ближе, никакой логики. Хотел было бросить малоперспективное занятие и пожалеть патроны, но внезапно угодил удачно прямо в цель. Пора возвращаться к лодке, чтобы вытащить из воды последнего «нехорошего» гуся, да и трофеи с озера загрузить, не позабыть. Раскурил «термоядерную» папиросу «Беломорканал», затянулся от души, завернул за каменный мысок, …а лодки то нема на месте. Исчезла, испарилась, как сквозь землю провалилась… Да лучше бы уж, действительно, провалилась, потому как на самом то деле красно-синяя, блестящая на ярком солнышке, лодка издевательски покачивалась на волнах Северного Ледовитого океана в сотне метров от западного берега острова Восточный. Не раздумывая, «стряхнул» с себя одежду и поплыл. Ледяной, обжигающий холод и безысходность сложившейся ситуации утроили, удесятерили физические силы. Мне показалось, буквально через мгновение я оказался возле лодки, как будто бы и не плыл вовсе, а просто совершил один единственный прыжок в пространстве и во времени. Ухватился дрожащими, посиневшими ручонками за тепловатый, алюминиевый корпус. Передохнул слегка. Забросил левую ногу на покачивающийся борт, подтянулся на руках, чтобы перевалиться внутрь, но легонькая, алюминиевая лодчонка всей боковиной погрузилась в неспокойную, морскую воду. Мозг мгновенно обработал ситуацию и дал сигнал — будешь продолжать в таком же духе, лодочка хлебнёт разок, другой забортной водицы и быстренько пойдёт ко дну. В литературе пишут, у человека в экстремальной обстановке резко обостряется «соображалка», которая в разы ускоряет мыслительный процесс для выбора наилучших вариантов спасения. Не стану оспаривать «очевидное-невероятное», но по сей день не могу отделаться от навязчивого ощущения, что в моей голове во время вынужденного экстрима мысли отсутствовали вообще. Я на полном «автомате» переместился с вихляющей, коварной «боковины» к более устойчивой и надёжной корме. С первой же попытки подтянулся, перекинулся через борт и свалился на деревянный лодочный поддон. Счастье то, какое! Верно люди говорят, у человека нужно всё сначала отобрать, а потом «по каплям» возвращать обратно для «…осознанья, так сказать, и просветленья». Огляделся, оба весла на своих законных, посадочных местах, значит, не слетели на волне. Опять неимоверно повезло, иначе… хоть пальцем к берегу греби! Накатила неуёмная, «зубодробящая» трясучка. У меня не только «зуб на зуб не попадал», но ещё и вёсла непослушные крутили мной, как «хвост собакой» и я «мазал» то и дело по воде. Юмор без сатиры, голый дядька в Северном Ледовитом развлекается спортивной греблей. Лодку вытянул на берег как можно дальше, пока силы не иссякли. Жутко опасался потерять ещё раз единственное на полярной станции плавсредство! Знал не понаслышке, гидролог без неё и «ни туды и ни сюды», хоть стреляйся. Несомненно, за потерю лодки друзья-товарищи пригвоздили бы меня «без суда и следствия» к позорному столбу всенародного презрения и не отмыться от великого бесчестья «дилетанту» в советской Арктике до конца зимовки, а может быть и дней. Нарезал десяток другой не слабеньких кругов, чтобы согреться. Почти как Женя Лукашин в «Иронии судьбы»: «Пить надо меньше. Надо меньше пить!» Обманывает нас пресловутая теория, не согревает при холодном ветре резвый бег по кругу, правда, тело пообсохло быстро, что помогло одеться «как по маслу». До отвращенья не хотелось плыть по морю за четвёртым, «нехорошим» гусем, но вынудил, заставил «наступить себе на горло», сплавал и достал. На станцию вернулся и пробрался внутрь незаметно тихо, как воришка. Бросил в тамбуре на лавку охотничьи трофеи, на цыпочках прокрался до буфета возле кухни и от пережитого, нешуточного волненья полстакана спирта «залудил». Сразу же похорошело до состояния райского умиротворения, потому как алкоголь убивает в организме только нервные клетки, а непоколебимо-спокойные не трогает, обходит стороной. Плюхнулся в мягкую, уютную постельку и с головой накрылся тёплым, ватным одеяльцем. Горячие, всепроникающие волны проспиртованного воздуха убрали с тела «нервенную дрожь», а душа расслабленно и нежно убаюкалась на лёгкой зыби блаженно-сладостной дремоты…

Собака — друг человека.

В художественном фильме «Бриллиантовая рука» Нонна Мордюкова выдала незабываемый перл: «Не знаю, как там в Лондоне, я не была. Может, там собака — друг человека! А у нас управдом — друг человека!» На полярных станциях и обсерваториях советской Арктики, управляющих домами, днём с огнём не сыщешь, поэтому в Заполярье собака является единственным, самым верным и самым надёжным другом человека. На «материке» собаки служат в полиции, погранвойсках, помогают слепым людям и даже летают в космос. В Арктике от собак не требуют «высшего» образования, но три основных навыка должны присутствовать обязательно – умение ходить в упряжке, помогать человеку в охоте и охранять человеческое жилище. В настоящее время на полярных станциях, к величайшему сожалению, не встретишь ездовых собак. Их беспардонно вытеснили механические транспортные средства, снегоходы «Буран» и им подобная техника. Охотничья сноровка у собак на полярках тоже мало востребована. А вот без бдительных охранников полярным станциям никак не обойтись. От сторожевой собаки требуются два взаимосвязанных определяющих качества — хорошая «чуйка» и природная смелость, которая гармонично сочетается с приобретённым умением держать-крутить белого медведя.

мыс Желания. Лёвка.
мыс Желания. Собака геофизиков Малыш.
остров Рудольфа. Кныш, Тайфун и Тобик загнали медведя.
Полярная станция Сопкарга. Бимка.

На полярных станциях собаки в большинстве своём общественные. Но изредка случается, когда некоторые недальновидные люди приезжают на зимовку со своими любимыми пёсиками. В таком случае тяжко приходится, как хозяину, так и пришлой собаке. Местная свора редко принимает чужака в своё сообщество, как равного себе. Исключения из правил происходят, но довольно-таки редко. Например, на мысе Желания жил породистый пёс Лёвка, которого привезла на зимовку повар Лида Дороничева. Этого «кабана» местные собаки не решились «поставить на место», потому как Лёвка был гигантом-лабрадором. Своими выдающимися габаритными размерами превосходил местных собак, чуть ли не в два раза. Внешне выглядел этаким собачьим, мускулистым «Шварцнегером», смотрелся очень грозно, но характер, при всех своих физических суперданных, имел мягкий и дружелюбный. На медведя шёл крайне неохотно, буквально из-под палки и всегда позади мелких собачек. На полярной станции «мыс Желания» я работал инженером-геофизиком и проживал в отдельном деревянном домике, примерно в километре от основных, станционных построек. Вместо персонального огнестрельного оружия, мне выделили общественную собаку, по кличке Малыш, который традиционно обслуживал геофизиков. В его главную обязанность входило сопровождение человека от основной станции до геофизического домика и обратно, а я в ответ проявлял заботу о Малыше, предоставлял ему ночлег и ежедневно приносил с кухни еду в специальном котелке с недвусмысленной надписью «Малыш». Симпатии между нами не возникло. Как говорится, ничего личного, только бизнес, «ты мне, я тебе». Малыш привык к постоянной смене хозяев и относился ко мне безразлично ровно, правда, на людях демонстрировал напускное уважение, иногда переходящее в мелкий, неприкрытый подхалимаж. Малыш изредка позволял себе чуть-чуть прогнуться перед своим временным кормильцем-поильцем. На полярной станции «остров Рудольфа» к моему приезду три собаки уже нашли себе временных хозяев. Тобик прибился к метеорологу Александру, а Кныш к повару Валентине Дух. Третья собака, Тайфун, большую часть времени скрывалась в механке, найдя защиту «под крылышком» механика-водителя Сергея Потапкина. Тайфуна завезли на станцию позже Тобика с Кнышем, поэтому старожилы совместными усилиями доходчиво объяснили приезжему, что отведённое ему на станции место, всегда находится возле «параши». Затюканный, забитый, вечно покусанный Тайфун находился под постоянным, жёстким прессингом собак-террористов, готовый в любую секунду завалиться на спину перед двумя злодеями, сдаться на милость победителям и безвольно поднять лапки к верху. Во время сильного «дульника» на улице, мы запускали собак «погреться» в холодный тамбур. Естественно, самое неудобное и продуваемое место доставалось Тайфуну. Как ни странно, но во время травли белого медведя три собаки забывали старые обиды и действовали против косолапого на удивление дружно и слаженно. Медведя прогоняли не только за территорию станции, но и острова, далеко в бескрайние торосистые льды. С медвежьей охоты возвращались через несколько часов голодные, уставшие, но довольные безукоризненно проделанной, коллективной работой. На полярной станции «Сопочная Карга» я застал двух собак. Очень древнего Яшку, который едва передвигался на плохо сгибающихся от хронического артрита ногах и молодого красавчика Бима. Собаки жили в комфортных условиях на берегу Енисейского залива. Медведи их не тревожили. Так далеко на юг мишки не имели привычку забредать. Какие-либо другие естественные враги у наших собак отсутствовали, ввиду этого они жили на полярной станции припеваючи. Летом объедались свежей рыбкой, гусятиной и олениной. Зимой мороженой рыбой и мясом без существенных ограничений. Бимка стал моим лучшим, закадычным другом. Наша взаимная, бескорыстная дружба безоблачно продолжалась до окончания долгой зимовки, но перед самым отъездом в отпуск между нами произошла серьёзная ссора. Местные охотники заметили, что Бим бегает по капканам и дерёт песцов. Подобное безобразное поведение не допустимо, и мне нужно было предпринять какие-то срочные профилактические меры в отношении своего шалопутного питомца. Однажды Бим возвращался с очередного «осмотра» капканов. Я решил, как следует, проучить, напугать  Бимку и с достаточно дальней дистанции выстрелил из ружья в его направлении. Дробь, прогнозируемо, не долетела, но Бимка понял, почувствовал всем своим собачьим нутром, что я целился именно в него. С той поры Бим держался со мной строго официально и подчёркнуто вежливо. Собаки не умеют лгать и притворяться, их глаза – истинное зеркало души. В дальнейшем я подзывал к себе Бима, он послушно подходил и даже вилял хвостом, но на меня смотрели чужие глаза, равнодушные и отрешённые. После моего подлого выстрела, наша бескорыстная дружба закончилась. Очень хочется надеяться и верить, что мой опрометчивый, необдуманный поступок послужил Биму неприятным, но поучительным уроком на всю его последующую жизнь.

Полярная станция «острова Гейберга». Мой любимец Джэк.
«Доброе утро!» в исполнении Джэка.

На островах Гейберга я впервые увидел и познакомился с полярными собаками. На момент моего приезда на станции проживали две собаки Динка и Джэк. Динке на вид можно было дать лет десять или чуток побольше. Она середнячок по всем своим внешним, неброским параметрам. Шерстка чёрная, гладкая, ушки висячие, «лопоухие», а хвост понурый, безвольно свисающий вниз. Характер ровный, спокойный и достаточно дружелюбный, пока не затронуты её «шкурные» интересы. У Динки отсутствовала половина передней лапы, что не мешало ей, однако, оставаться заядлой медвежатницей. Правда при мне Динка явно осторожничала и нападала на медведя только сзади. Видимо помнила, как однажды она совершила промашку и косолапый прихватил её, подмял под себя. Тогда полярникам пришлось стрелять в медведя, чтобы спасти Динку от неминуемой гибели. Медведя убили, а Динке случайно отстрелили лапу. Ребята рассказывали, что до несчастного случая она шла на мишку в «лобовую атаку» бесстрашно и могла запросто вцепиться медведю непосредственно в его ненавистный, чёрный «пятак». Прямых конкурентов у Динки не было. Второй станционный пёс, по кличке Джэк, приходился ей кровным сыном, которому вместе с молоком матери передалось безоговорочное, должное уважение к ней. Джэк мог громко порычать и даже щёлкнуть пару раз мощными клыками в борьбе за вкусный, аппетитный кусок мяса, но сыновний долг всегда вынуждал его уступать и отходить в сторонку. Динка несколько злоупотребляла благородством Джэка, наедалась досыта, а иногда вообще могла оставить сына без еды. Если я замечал подобное безобразие, то нарубал топором дополнительную порцию мороженого мяса. Джэк, в отличие от своей мамки, был крупный и чрезвычайно лохматый. Как-то раз, по весне, повар Лариса Сарыгина, додумалась остричь Джека. Остригла красиво, ровно, при этом полностью оголила туловище и ноги, оставив пышные заросли только на шее и голове. Получился настоящий полярный лев! Правда Джэк этого не понимал и чувствовал себя в шкуре льва исключительно некомфортно. Возникало впечатление, будто бы он застенчиво стеснялся. Перестал подходить к людям, а если и появлялся на публике, то с постыдно опущенным хвостом и запредельно-тягучей грустью в недоумённо-виноватых глазах. У меня с первого взгляда возникла к Джэку искренняя, глубочайшая симпатия. Очевидно, он это почувствовал тоже, потому, как сразу же потянулся ко мне. Перешёл спать под моё окно. Зазвонит поутру будильник, Джэк тут же вскарабкивается на короб и заглядывает в форточку. Увидит меня, и собачья мордашка расплывается в широченной, довольной улыбке. На следующий год на станцию приехала моя супруга Фая. Она подкармливала Джэка самыми разнообразными «вкусняшками», и мигом нашла наикратчайший путь через желудок к его любвеобильному, большому, собачьему сердцу. Джэк продолжал дружить со мной, с подчёркнуто уважительным почтением, но к Фае проникся любовью безумной, эмоционально искренней и неиссякаемо-бесконечной. Я на практике убедился в правоте слов Чарльза Дарвина, который очень тонко подметил: «Собаки любят человека больше, чем самих себя».

Летом 2002-го года, во время морской экспедиции вокруг Северного полюса, наша парусная яхта бросила якорь в уютной бухте острова Восточный, архипелага Гейберга. С чувством благоговейного, внутреннего трепета и восторга я второй раз ступил на обетованную землю моей первой счастливой зимовки. Полярная станция встретила непривычно мёртвой, настороженной тишиной. Люди покинули острова Гейберга в 1995 году. На жалких остатках полярной станции лежала печать глубочайшего забвения и запустения. По всеобъемлющей разрухе стало ясно и понятно, люди покинули Гейберга без малейшей надежды на своё скорое возвращение. Я беспомощно озирался по сторонам, пытаясь мысленно вернуться в то счастливое, далёкое прошлое… Вот тихонько скрипнула входная дверь, и я иду на метеоплощадку… и он услышал, услышал мои шаги. Ещё одно мгновенье, он выскочит из-за угла, стремительно, как пуля, выскочит, повизгивающий от безудержного восторга, радостный и возбуждённый, мой любимый, мой лохматый дружище Джэк! Он свалит меня с ног, сшибёт на землю и, как прежде, как тогда, давным-давно в семидесятых, навалится всем телом, задышит в ухо часто горячо, а его язык шершавый, влажный скользнёт по бороде, щекам, и нос пронзит полузабытый запах псины…

Незаметно пролетели годы, а вслед за ними потянулись и десятилетия. Мы с супругой на «материке» частенько вспоминали нашу давнюю зимовку на полярной станции «острова Гейберга» и, конечно же, думали-гадали, как сложилась судьба-судьбинушка нашего любимца-питомца Джэка, Джэксона, Джэксуньки. Думали-гадали, да так и не угадали…

А в 2020-м году я получил по интернету весточку от бывшего зимовщика на островах Гейберга. «Здравствуйте Вячеслав! Меня зовут Евгений Тарский. Я зимовал на полярной станции «острова Гейберга» в период с 1981 по 1984 год. Однажды, по весне, твой друг Джэк увёл всех собак на льдину, гонять нерпу. Льдина оторвалась, и все наши сторожа ушли в дальнее плавание. Когда мы спохватились, собак уже и след простыл. Даже с высокого маяка я их в бинокль не увидел.»

И отправился наш с Фаей любимый Джэксунька в вечное, бесконечное плаванье. Ушёл… навсегда.

Полярная ночь.

Советские люди, проживающие на «Большой земле», произносят фразу — «вот и пролетело коротенькое лето» привычно буднично. А, если немного поразмыслить, то лето в средней полосе России не так и скоротечно, как кажется на первый взгляд. Ведь три весомых летних месяца дополнены ласковыми майскими деньками и золотым, янтарным сентябрём, с его тёплым, паутинным «бабьим летом». Таким образом, на круг выходит без малого пять месяцев «коротенького» лета. Говорят, философ Ницше на каверзный вопрос студентов обожал ответить обтекаемо, уклончиво — «всё познаётся, милые друзья, в сравнении». Предлагаю нам аналогично, для сравнения, переместиться в Арктику, и «приземлиться» на острове Восточном, затерянном в студёном, ледовитом Карском море. По календарю на острове вторая половина летнего июня, но по факту прохладная погода напоминала больше середину «материкового» апреля. «Теплолюбивые» зимовщики-полярники не успели толком насладиться скоротечным, летним «зноем», как в середине августа на остров неожиданно свалился первый, мощный снегопад. Он пронёсся над поляркой настоящей, зимней вьюгой. Снег валил, как из ведра, обильный, плотный, ливневый. Гигантские снежинки-хлопья метались в воздухе, напоминая сумасшедших бабочек-капустниц. Надо справедливо подвести итог – один единственный июль по-дружески побаловал полярников стабильно тёплой, солнечной и маловетреной погодой. Я медленно, неторопливо обошёл все «уголки и закоулки» малюсенького островка, и в результате знал окрестности полярной станции не хуже незатейливых узоров на собственной ладони.

Световой маяк.

Достопримечательностей на острове Восточном нет, смотреть особо нечего. Лишь «реперные», обходные точки — фанерный домик заброшенной полярной станции, современный световой маяк, грибком торчащий на пригорке, низкий узкий мыс Аппендикс, с почвой «а-ля тундра» и огромнейшая свалка старой техники, накопленной десятилетиями предыдущих зимовок. У старенького домика заброшенной полярки я тормозился и совершал традиционный перекур. Присаживался на лежачий, плоский камень, отполированный трудолюбивым ветром, и по-дилетантски «медитировал», поглядывая с обрывистой скалы на беспорядочную толчею, спешащих в вечность, океанских волн. Световой маяк вздымался инородным телом посреди пустынного, однообразного, почти что марсианского пейзажа. Сооружение кирпичное, в виде круглой башни-небоскрёба, оштукатурено и выкрашено под ржавый апельсин. На смотровую, открытую площадку, с установленным на ней маячным излучателем-прожектором, вела крутая лестница, надёжная и прочная, но без ограждений и перил. Круговая панорама с вершины маяка очаровывала своим торжественным величием. Опрятные домишки полярной станции раскинулись по загнутой подкове живописной бухты, в противоположной стороне контрастно выделялся зеленью Аппендикс, а между ними возвышался над водой соседний остров Средний – всё, как на ладони, компактно и по-домашнему уютно. По плоскому Аппендиксу, сбегающему плавно к океанским водам, приятно было побродить по мягкой почве, заросшей щедрой травкой, и насладиться разноголосым гвалтом многочисленной пернатой дичи. Наша беспорядочная, «мусорная» свалка — бесплатный, вещевой «клондайк-музей». Творческому человеку здесь раздолье. Я все свои задумки и проекты осуществил, благодаря неисчерпаемым сокровищам, хранящимся в «музее» под открытым небом.

Северное лето в арктическом архипелаге Гейберга промелькнуло незаметно быстро. В конце августа, не по-летнему студёного и влажно-мокрого, птицы сбились в перелётные, бесчисленные стаи и, печально оглашая небо плачем-криком, потянулись ломаными косяками в тёплые края. Солнце заиграло с нами в дьявольские прятки и погружалось с каждым днём за горизонт всё ниже, глубже, дальше. Восходило утомлённое и замороженное солнце неохотно. В обед показывало ненадолго багрово-красную, лысую макушку, но совсем не грело. Перестало греть. Сентябрь пришёл нежданным гостем и постучался в двери не в обнимку с «бабьим летом» и щепоточкой тепла, а ворвался бурно и нахраписто со снегом, вьюгами, ветрами и морозами. На морских, осенних волнах плавно закачалась колючая, седая снежура и появилось ледяное сало, сначала небольшими пятнами, затем полями, постепенно превращаясь в тёмный нилас, который дал начало молодому дрейфующему льду. Припайный лёд приник, примёрз к студёным, каменистым берегам. Исчезла с глаз, пропала за плавающими льдами нерпа. Последний караван судов с трудом прорвался на восток через пролив Вилькицкого. Между заснеженными островами окоченевшего архипелага вспучился непроходимыми торосами припайный лёд. Октябрь враждебно, агрессивно выплеснул на острова архипелага ураганный ветер, злую, ядовитую пургу и лютую, всепроникающую стужу. Солнце судорожно, суетливо попрощалось, скрылось где-то в преисподней, лишь слабая полоска света в полумраке по́лдня напоминала о дневном светиле. А дальше подоспел ноябрь и Восточный погрузился в полный мрак, сравнимый по беспросветной, чёрной пустоте с супремати́ческим квадратом «безумно» гениального Малевича. Пришло, настало царство злой, полярной ночи. В окрестностях всё задубело от мороза, застыло, замерло и затаило смертоносное, враждебное дыханье. Вода, земля и даже воздух вмиг оцепенели. Как в сказке «Спящая царевна» – «птица тут не пролетит, близко зверь не пробежит». Накатило безотчётное унынье и щемящая, навязчивая грусть, противная и липкая, как струйка трудового пота. Постоянные метели, зверские морозы, уличная темень, монотонная работа с убогим, примитивным бытом, начали давить на психику свинцовым грузом, досаждать и раздражать. Красота полярной ночи, ослепительной и редкостной прелестницы, божественное волшебство полярного сияния, перестали радовать и будоражить «организм». Не так давно я восторгался Заполярьем, записывал в дневник воспоминанья, трогательно и правдиво: «Так вот ты какая, долгожданная, вожделенная Арктика! В глубокой бездне путаного подсознания я всегда выделял твой тихий, ненавязчивый зов и всю свою сознательную жизнь мечтал о тебе, бредил тобой в беспокойных снах и упрямо, настойчиво тянулся к тебе». И вот сейчас я в Арктике! Моя давнишняя мечта сбылась. Как говорил философ-юморист Жванецкий: «Всё начинается с того, что неожиданно потянет организм. …и теперь всё это ваше. Поздравляю!» Так неужели, всё к чему мой «организм» настойчиво стремился, мечтал и терпеливо шёл годами, преодолев препятствия, преграды и себя любимого, разрушила и превратила в жалкие руины темнота полярной ночи? Разбила вдребезги «хрустальную» мечту, и предсказание Жванецкого сбылось: «Без организма вы никто. А организм, как все предатели, сбежал». Нахлынуло внезапное разочарование во всём, нашла невыносимая усталость и накатилась беспросветная печаль. Моя полярная карьера показалась стратегической ошибкой, крахом жизни, а будущее рисовалось мрачным тупиком без выхода и перспектив.

Как каждый русский человек, попробовал лечить свою «депрессию» универсальным способом, смертельной дозой спирта. Организм взбрыкнул, взвинтился и рухнул в плоский штопор, затем пошёл в неуправляемый разнос. Болезненная раздражительность, подстёгнутая жалостью к себе, агрессия и нетерпимость изрыгнулись пьяными, бессвязными речами на безвинных, окружающих людей. Лез на рожон и нарывался на скандал, публичный, беспощадный, с последующим спецрейсом и билетом в одну сторону, на «материк». В ответ Аркадьевич обнял меня за плечи и по-отцовски мягко, не обидно уложил в постель, рассказывая шёпотом про «утро мудрене́е вечера». Или мудре́е? Внутри пульсировал и бил разгорячённый нерв, а судорожный, воспалённый мозг искал ответа «мудре́е или мудрене́е»… и покоя. Сознание, измученное и истерзанное, рухнуло, исчезло в бездне бессознательного…

Проснулся утром сам, не по звонку будильника. На душе противно, гадко и тяжко оттого, что ничего не позабыл, всё помнил. Товарищей-зимовщиков обидел ни за что — «У вечно недовольных, все вечно виноватые». Себя повёл, как немощный слабак, как размазня, а не полярник. Антуан де Сент-Экзюпери доходчиво и ясно объяснил: «Одно единственное событие может разбудить в нас совершенно неизвестного человека.» Я же разбудил в себе не человека «неизвестного», а грязную, неблагодарную свинью, как будто добровольно голым задом подсел на колкого, вонючего ежа. Собрал по-быстрому рюкзак «туриста» в дальнюю дорогу и, как жалкая, побитая собака, вышел к людям на обед. Все ухмыляются, смеются, а я-то ждал от них проклятий, ругани, спецрейса! Послышалось: «Амнистия тебе сегодня. Повезло несказанно – твой праздник на календаре». Поражаюсь «неуместной» шутке, недоумённо вопрошаю коллектив: «Какой, к чертям собачьим, праздник? Седьмое ноября уже отметили на днях, мой день рождения не скоро. Кали́тесь. Что за праздник?» «Всемирный – отвечают хором – День молодежи! Тридцать три вам стукнуло, балбесам, пора взрослеть». Тут до меня дошло, народ шутку́ет, значит, я прощён и остаюсь в родной, любимой Арктике!

«Жить — значит медленно рождаться». Я только что родился вновь и возродился снова… И жизнь опять наполнилась сакральным смыслом. Ведь смысл всей нашей жизни – не жёсткая константа, а гибкая величина, непостоянно-переменная. Я принимаю мир таким, какой он есть и просто наслаждаюсь Богом данной жизнью. Не мы создали этот мир, не нам его по-варварски крушить и гнуть, бездумно подминая под себя. Нельзя ручей в горах заставить замереть и побежать по склону вверх. Напрасно только силы, время тратить. Надо ситуацию принять такой, как есть, простить великодушно и, не оглядываясь, двигаться вперёд. Ведь цель и смысл всегда зовут за горизонт. Терпение и труд всё превозмогут и перетрут. Упорно побеждать свои пороки, стараться не грешить и жить, как Маяковский завещал: «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить – и никаких гвоздей! Вот лозунг мой – и солнца!»

Я окончательно размяк и успокоился, когда Аркадьевич, закончив громкий тост про молодёжь, наклонился и шепнул мне доверительно на ухо: «Зимовать трудно первые 25 лет, а потом потихоньку привыкаешь».

«Декабристка.»

Временами я люблю задать себе, по сути, риторический вопрос: «С чего, зачем и почему со мной произошёл досадный нервный срыв в преддверии прихода рядовой полярной ночи?» Ведь позже никогда, ни на одной полярной станции, я не боялся нездорового, психологического воздействия беспросветной, зимней ночи. Более того, мне даже нравилось испытывать свой организм на прочность, интуитивно следуя простой, житейской логике — «У природы нет плохой погоды, каждая погода — благодать! Дождь ли снег, любое время года – надо благодарно принимать.» А после курсов психологической закалки в «школе жизни» Драпкина, я без труда вливался в зимовочный состав и мог легко общаться, как с маститым академиком-учёным из столицы, так и с колхозным трактористом-машинистом из провинции. Что же, в таком случае, выбило меня из колеи в архипелаге Гейберга? С позиции сегодняшнего дня я понимаю, возникшая, казалось бы, из «ниоткуда», на абсолютно ровном месте депрессия-хандра не являлась признаком моей душевной слабости. Она пришла ко мне предвестником-намёком, недвусмысленным сигналом и заранее предупредила – будешь продолжать вести себя в таком же духе, то непременно надорвёшься от непомерного желания быть постоянно сильным, крепким и непоколебимым. Я беспечно игнорировал призы́вные сигналы «организма», не расслабился, не принял ситуацию, как данность, и даже более того, восстал против неё и начал действовать ожесточённо, агрессивно. Истратил, измочалил до конца весь внутренний потенциал душевных сил на безуспешную и главное бессмысленную битву с самим собой. Из-за чрезмерного психического перенапряжения «гормоны» дружно взбунтовались, хлёстко вдарили по «черепу» и заслонили разум. Мозг вспыхнул ярким пламенем и разорвался на мелкие кусочки от дилеммы – Арктика или любимая жена. Ну, не правильно, не по-людски это, бросать молоденькую, двадцатилетнюю супругу через два коротких месяца после «алтаря»! Недолюбил, недоласкал, оставил на потом её, себя… И «организм» пошёл в раздрай.

Мой первый заполярный Новый год мы праздновали по-семейному душевно. В полночь приняли по радио традиционный бой курантов из Кремля, подготовили советское шампанское и стрельнули звонкой пробкой в гулкий, деревянный потолок. На улице жахнули дуплетом из двух ракетниц в черноту полярной ночи, рассыпали по небу разноцветный праздничный салют и до утра общались, бойко с интересом, за вкусно и красиво сервированным столом. Нестройным хором, зато громко-мощно, голосили песни под гитару, народные и просто популярные, в которых знали, ну, хотя б десяток слов. Людмила Николаевна, под «жёстким» прессингом подвыпившей компании, задушевно спела «Тайну», трогательную и волнующую — «Для того, кто любит, трудных нет загадок. Для того, кто любит, все они просты. У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни тайна. Тайна – это ты.» По доброму, советскому обычаю «закрутили» новогодний фильм и мягко погрузились в атмосферу «Карнавальной ночи» с Людмилой Гурченко и Игорем Ильинским в главных ролях. «Пять минут, пять минут! Бой часов раздастся вскоре. Пять минут, пять минут! Помиритесь те, кто в ссоре!» На метеоплощадку бегали с Аркадьевичем вдвоём, на пару. Запоминали показания приборов, а в кабинете спорили до хрипоты, кто прав из нас, кто виноват, ввиду того, что наши «показания» в цифрах «нагло» расходились-разбегались. Весело бранились. «Тонизирующий» напиток «медовуха» бил по ногам значительно сильнее, чем по голове…

Песцовая сезонная охота постепенно поутихла, улеглась. Февраль 79-го давил, как и положено, колючими морозами, пуржи́л свирепыми метелями, но главное позволил, наконец, приветливому солнышку взмыть снова вверх над дальним горизонтом. Для бортов «ледо́виков», «а́ннушек» и вертолётов понеслись в эфир морзянкой ежечасные погоды. Жизнь вмиг оттаяла, стряхнула долгий сон полярной ночи и вновь вернулась в забытую людьми и Богом Арктику.

Тридцатое марта выдалось морозно-солнечным, безветренным, с безукоризненно-прозрачной видимостью. Горы Аструпа сияли яркими, снежными вершинами, а ведь до них, через пролив Вилькицкого, почти сто километров по прямой. Мыс Челюскин заблаговременно предупредил по радиоканалу о вылете борта́ МИ-8 к нам, на Гейберга. Я отошёл от станции как можно дальше, хотел услышать ритмичный рокот-пересвист винтов без давяще мешающего шума дизель-генератора. В голове назойливо кружилась каруселью песенка, которая прилипла, словно банный лист к распаренному телу: «Прилетит вдруг волшебник, в голубом вертолёте…» Вчера друзья-полярники единодушно отказались отмечать мой первый день рождения на станции и перенесли торжественное мероприятие на завтра, то есть на «потом». На то имелась веская причина. В «голубом, волшебном» вертолёте летит на Гейберга моя супруга Фая. Решено сегодня устроить коллективный праздник и гармонично совместить в «одном флаконе» вчерашний день рождения, прилёт метеоролога-радиста, моей любимой жёнушки, и доставку долгожданной почты. В кристально чистой заполярной тишине в начале появилась дрожь, затем пошли вибрации, и в воздухе возникло завывание мотора, натужно-нудное, стремящееся вверх по нарастающей. Вой перешёл в бубнящий вертолётный клёкот, с размеренным и хлёстким цоканьем винтов. Незабываемые, будоражащие душу звуки, чарующая «музыка» свиданий и разлук! Стальная, механическая птица, свистящая и дующая как заправский пылесос, зависла рядом с метеоплощадкой, подумала короткое мгновенье и плюхнулась на плотный, отполированный ветрами, снежный наст. Моторы не глушили. Лохматый Джэк степенно поднял ногу, традиционно «окропил» резиновое колесо и бортмеханик выбросил наружу хлипкий трап. Первой выпорхнула из «верту́шки» Фая. Я едва успел коснуться её нежной, бархатной щеки, слегка обнять, но время торопило — нужно было срочно выгрузить из вертолёта и оттащить, как можно дальше, ящики, мешки, баулы, которые полярники зовут «места́ми». Разгрузка завершилась, и полегчавшая «верту́шка», весело зацокав-засвистев винтами, резво взмыла вверх и полетела радовать других полярников, нетерпеливо поджидающих замену, почту, новости…

Мы торопливо занесли пожитки внутрь просторного, жилого дома и спешно расползлись по персональным «спальням-кельям». Людмила Николаевна отмерила нам полчаса на чтение газет, журналов, писем, чтобы по окончании процесса незамедлительно засесть за празднично накрытый стол. Сегодня мне до периодики нет дела, я радовался и наслаждался каждым мигом трогательной встречи с молодой супругой. Первое, мучительное чувство, будто вижу девушку впервые. Заметно похудела, стала лёгонькая, как пушинка. А родные, зелёные глаза, обрамлённые пышными, чёрными кудряшками, смотрят радостно, но, в то же время, и устало утомлённо. За плечами Фаи госэкзамены. На Гейберга приехал вновь испечённый, дипломированный спец — техник-аэролог. Наше вынужденное расставание, бесконечно долгий год разлуки остался позади. Тяжёлый год. Мы оба повзрослели и укрепились мыслью – мы нужны друг другу. «С любимыми не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них, и каждый раз навек прощайтесь! Когда уходите на миг!»

С любимыми не расставайтесь!

14 декабря 1825 года на Сенатской площади Санкт-Петербурга «декабристы» по́дняли мятеж, взбунтовались против царского режима. Итог восстания печальный, пять офицеров царь казнил, а остальных сослал в далёкую, морозную Сибирь. При этом «декабристы» лишились всех своих дворянских привилегий, и перешли на положение бесправных каторжан-рабов. Жёны «декабристов», которые последовали в ссылку добровольно за мужьями, разделили незавидную, лихую долю государственных преступников. Са́мой юной «декабристке» было восемнадцать лет. Звали барышню Мария Николаевна Волконская. Её первое свидание с супругом переросло в красивую легенду – при встрече девушка упала перед мужем на колени и исступлённо целовала его грязные, ножные кандалы. В моей нынешней, благополучной ситуации всё произошло совсем наоборот. Я присел на пол перед супругой Фаей и целовал колени своей юной, хрупкой, но отважной «декабристки». Некоторые люди ищут настоящую любовь до старости, но так и не находят. Может быть, они поторопились и искали не тем местом и не там, где нужно? Мне же Бог послал и подарил любовь, когда я был ещё совсем «зелёный», молодой. Неподдельную любовь, преданную и взаимную. «Ты – рядом, и всё прекрасно: и дождь и холодный ветер. Спасибо тебе, мой ясный, за то, что ты есть на свете.» Как же здорово, вот так вот, расслабленно смотреть в бездонные глаза любимой женщины, сжимать её горячие ладошки в своих руках, чувствовать близкое, жгучее дыхание и разговаривать, общаться, понимать друг друга взглядом, без лишних и ненужных слов. Состояние блаженства и мощной эйфории. Всё заполняющее чувство счастья и восторга. «Ты рядом, а ведь могли бы друг друга совсем не встретить. Единственный мой, спасибо за то, что ты есть на свете!» Однажды в интернете меня сразила возмутительная фраза — «утомлённые счастьем», жалуется автор. Словосочетание странное, как минимум, нелепое, если не безумное. Решительно не соглашусь. Можно утомиться чем угодно, но не счастьем. Истинное счастье – наслаждаться им до бесконечности и без остатка раствориться в нём…

Фокусировка всеобщего внимания за праздничным столом сосредоточилась на Фае. Нормальное явление. За долгие месяцы зимовки мы стали друг для друга на полярке много раз прочитанной, поднадоевшей книгой. Первый тост провозгласили за приезд Фаины, затем наполнили бокалы за мой вчерашний день рождения и плавно перешли на пожелание всеобщего здоровья. А когда узнали про нашу с Фаей скромную, студенческую свадьбу, порешили тут же «выправить дефект». Застолье загудело, всколыхнулось громким «горько-горько». Мы с Фаей потрудились от души, стараясь угодить «гостям», а больше, видимо, себе. Говорят — «Чему случиться, того не миновать». Каждый получает от судьбы свою заслуженную долю счастья. Невидимый небесный режиссёр подталкивает человека в спину, указывая истинную, верную дорогу, которая зовётся божественным предназначением. А люди зачастую игнорируют призывы сверху, болтаются, как неприкаянные, и полагаются на случай – повезёт, не повезёт. А забредут в тупик, винят капризную судьбу. Я тоже часто находился в состоянии слепого и глухого человека. Благодарю судьбу и Игоря Дружкова, сокурсника по КПР, который поздним вечером, по окончании занятий, буквально силой затащил меня на девичий, студенческий «капустник». Игорь убедил пойти к девчонкам просто так, без дальних, перспективных планов, расслабиться, а заодно поесть халявных мандаринов за столом. Я откровенно заскучал на бойком и весёлом «детском утреннике», пока не встретил строгий, жгучий взгляд брюнетки в тёмно-синем платье. После медленного, гипнотического танца, плотного и обволакивающего, моя «крыша» съехала бесповоротно, окончательно. Поговорили ни о чём, но бурным гейзером наружу вырвалась навязчивая мысль – такую упущу, не будет мне покоя и прощения. Всё нравится в девчонке — цвет, дыхание, фигурка, рост. Не думал, не гадал, а суженная находилась рядом, шла параллельным курсом, а я не знал, не замечал, мог проморгать и упустить. Ну, а сейчас… «Лишь бы коснуться, лишь бы вдохнуть этот ковыль, эту полынь, этот белёсый жар, и степь, и пыль… Господи, как отойти? Кто оторвёт?»

Русское застолье длится бесконечно долго, до полного физического изнеможения. Гости постоянно наливают, пьют, закусывают, горланят песни, веселятся в бодрых танцах и шумно обсуждают всё и всех в сердечных разговорах. Политика, искусство, мода, каждодневные заботы и проблемы. Тосты следуют без пауз. Покинуть русское застолье и уйти, не попрощавшись по-английски, верх невежества и обида на всю оставшуюся жизнь. «Ты в компании пришёл, в компании уйдёшь» – гласит неписаное правило. Нарушать его в гостях не принято, традиция сложилась и не нам её ломать. Апогеем праздника является всеобщее братанье, с неизменным обниманием, объясненьями в любви и уважении. Благодарю участников мероприятия за классный день рождения, повара Ларису за подарок, розами усеянный, сказочно красивый торт и все расходятся по комнатам, чтобы немного покемарить. Мне, лично, через два часа на вахту. Фая в спальне смущённо извиняется, не успела в спешке-суете купить подарок для меня и привезти его ко дню рождения. Успокаиваю жёнушку и утешаю – «Лучший для меня подарок – это ты!» Родная, милая супруга, благодарю тебя, желанная, за потрясающий подарок, слаще, совершеннее которого придумать невозможно…

«Мы хлеба горбушку — и ту пополам!»

С конца марта 1979-го года пошли-поехали, побежали-полетели дни и месяцы нашей с Фаей совместной, супружеской жизни. Первый год брака — это самое первое и далеко нешуточное испытание на прочность молодой, неопытной семьи. К тому же, мы вступили в ответственный, волнующий этап создания и формирования семейных отношений не на цивилизованном и относительно благополучном «материке», а на удалённой, труднодоступной и малолюдной, полярной станции. Впрочем, именно это обстоятельство, как мне кажется, и сыграло основную, к тому же позитивную роль в процессе взаимной «притирки» наших слегка неуравновешенных характеров и «застарелых», юношеских привычек. Что-то типа, «кто нам мешает, тот нам и поможет». В одном из своих стихотворений зрелый и брутальный Владимир Маяковский неожиданно сетует, как неискушённый и наивный юноша: «Любовная лодка разбилась о быт». А у нас с Фаей на полярной станции семейный быт и неизменно сопутствующие ему повседневные неурядицы отсутствовали как класс, то есть, целиком и полностью. Совместная супружеская жизнь основывалась, произрастала и развивалась на всём готовеньком. На островах Гейберга мы безвозмездно обрели свой самый первый уютный, семейный уголок. Обоюдными усилиями превратили небольшую спаленку, одновременно, в гостиную и кабинет. Ничего! Как говорится – «В тесноте, да не в обиде». Для вчерашних, невзыскательных студентов из полунищенской общаги, скромненькая, малогабаритная комнатка казалась просторными, боярскими хоромами. Предметы нашей старомодной мебели можно было легко и быстро пересчитать по пальчикам одной руки — гардероб, двуспальная кровать с тумбочкой, письменный стол, да пара деревянных стульев. Сухую, казённую обстановку мы в единодушном, творческом порыве «разбавили» совместно нажитым имуществом. Повесили на стену элегантную, акустическую гитару «Музима-резоната», прикроватную тумбочку украсили экзотической, японской магнитолой «Панасоник», а письменный стол «накрыли» самодельной приёмо-передающей техникой-аппаратурой. И пусть наш самопальный интерьер выглядел довольно-таки простенько, и даже простовато, зато в сравнении с «материковыми» молодожёнами мы получили существенное преимущество и превосходство – нам не нужно было бегать по сиротским, советским магазинам, унизительно выстаивать часами в длиннющих, скандальных очередях и записываться бессонными ночами на дефицитные товары. Отпала острая необходимость ссориться и трепать друг другу нервы из-за повседневных мелочей в быту. Более того, не надо раз в неделю ездить в душной, «колбасной» электричке в столицу нашей Родины, в Москву, за элементарными, жизненно-необходимыми продуктами питания — мясом, сыром, макаронами. Да и у газовой плиты стоять не нужно, ежедневно жарить, парить и тушить, варить супы-борщи. Мои познания в области кулинарии находились чуть повыше уровня нуля, а у Фаи… Даже и не знаю, что сказать, а лучше промолчу, чтоб невзначай подругу жизни не обидеть. В дополнение к вышесказанному, хочется добавить. У нас на Гейберга отсутствовали характерные «материковые» соблазны – парикмахерские и салоны красоты для женщин, а у мужчин гаражные, пивные посиделки, хоккей, футбол и пресловутая рыбалка с баней. Вместо норковой, роскошной шубки Фае выдали неброский, но весьма практичный, очень ноский полушубок полярного метеоролога. Огромная и искренняя благодарность нашему родному государству, которое заботливо и щедро, одело и обуло нас с супругой на полярной станции во всё бесплатное с ног до головы. И наконец, на уединённом, изолированном островке нас, новобрачных, не доставали регулярные родительские наставления и бесценные советы более продвинутых и искушённых в брачных узах доброжелательных друзей. Таким образом, наша с Фаей супружеская жизнь укоренилась и окрепла на благодатно чистой почве маленького островка Восточный, затерянного среди вечных льдов в студёном Карском море.

Фая на «боевом» посту.

На большинстве полярных станций, в том числе и на моих любимых Гейберга, профессия техника-метеоролога гармонично совмещалась с работой радиооператора. В семидесятые годы прошлого столетия полярные радисты общались с внешним миром с помощью морзянки. Непосвященный слушатель не в состоянии вникнуть в «птичий пересвист» загадочных точек и тире, тем более понять переговоры двух опытных и «скоростных» телеграфистов. Изучение морзянки требует длительного обучения и регулярной, каждодневной тренировки. Фая быстро научилась принимать на слух буквы с цифрами, но на ключе «пиле́», которую на местном диалекте называли «дры́гой», передавала медленно. Хотя при этом знаки Морзе выдавала изумительно красиво, с высоким качеством, как хладнокровный, механический трансми́ттер. На тренировках всё у Фаи складывалось гладко-ловко, но выходить в профессиональный радиоэфир она побаивалась-опасалась. Мастеровитые радисты кустовых радиостанций Диксонского управления работали с полярками на максимальных скоростях. Понять их можно. В случае задержки информации с «куста», операторов-телеграфистов безжалостно лишали премии. Поэтому радисты Челюскина недолюбливали новичков в эфире и с трудом терпели их медленную, а порой некачественную, грубо говоря, корявую работу. Терпели до поры до времени, но как только замечали, что прогресс у новичка сходил на нет, а ещё, не дай Бог молодой радист, поторопившись, «срывал руку» и передавал-лепил буквально «через пень-колоду», то такого горе-оператора грубо, беспардонно гнали из эфира. До соплей обидно получить на радиожаргоне звонкое и хлёсткое, как незаслуженная женская пощёчина – «пошёл вон с ключа, салага, пригласи замену. И давай быстрей, поторопись». А ещё в конце столь жёсткой отповеди новичку всенепременно «врежут в уши» восклицательные знаки, чтобы окончательно добить и опустить до уровня ноля! Передавала Фая информацию на Челюскин невозмутимо медленно, спокойно. На гневные «окрики» нетерпеливого коллеги передавать быстрее не обращала должного внимания и продолжала замыкать контакты телеграфного ключа неспешно, но, главное, изящно, и без сбоев, чем доводила торопливого радиста до белого каления, зато сеанс радиосвязи до полного, успешного финала. На начальной стадии карьеры оператора-телеграфиста Фая записывала быструю морзянку с радиоэфира на катушечный магнитофон. Затем отматывала «ленточку» назад, замедляла скорость и прослушивала нужные фрагменты без психологического натиска извне. Этот простенький, магнитофонный трюк позволил Фае принимать успешно всех скоростных радистов Челюскина, кроме одного. Этот «нестандартный» кадр передавал смешанные тексты правильно, не придерёшься, но в цифрах, выдавая нужное количество тире, точки выпускал в эфир безжалостно, строчил как пулемёт, сколько в голову взбредёт. Я пообвык и постепенно приспособился к его «рваной», «пулемётной» передаче, но Фаю данный оператор доводил частенько до реальных, безутешных слёз. В цифрах к нам на станцию передавали ответственную информацию по заработной плате, а также денежные вычеты за платное питание. Понятно дело, ошибаться в финансовых вопросах ни в коем случае недопустимо, даже на одну копейку. Тут мне срочно приходилось вызволять Фаину из неловкой, деликатной ситуации. Случалось, временами попадала Фая под «раздачу» чрезмерно нервного оператора «куста», тогда снова приходил на экстренную помощь её незаменимый, опытный наставник, муж-радист. Вполне, и очень даже вероятно, ввиду отсутствия необходимости стремиться повышать свой уровень в профессии телеграфиста, моя супруга до конца зимовки могла остаться нереализованным радистом с прекрасными врождёнными талантами, но жизнь мудрее нас, она решила Фаю испытать на прочность и швырнула резко «из огня, да в полымя». В народе верно говорят: «Нет худа без добра».

С какого перепуга, вдруг, Сарыгина Лариса экстренно надумала поехать в отпуск, для меня загадка до сих пор, но запросилась неожиданно, настойчиво, к тому ж весьма решительно. Кто заменит повара? Мужики отпали сразу же, у них и собственной работы выше крыши. Начальнику полярной станции обслуживать и ублажать народ стряпнёй как-то не совсем уж статусно. Выбор пал на Фаю. Кондратьева душевно переговорила с Фаей и, конечно же, уговорила, обещала консультации и действенную помощь. К тому ж, замена то нужна на месяц, максимум на полтора, совсем пустяк, по твёрдым убеждениям Людмилы Николаевны. Фая крепко сомневалась, что сможет выдюжить, но вынужденно и, со страшным скрипом, согласилась. Кондратьева не подвела, не обманула, и, как мама ро́дная, подсобила Фае освоиться на кухне, обучила вариантам базовых, дежурных блюд, составлять недельное меню, экспериментировать с продуктами питания, печь блины, варить кисель-компот, а главное освоить выпечку ржаного хлеба. «Белый» получался без проблем, а вот пышный, ноздреватый, ароматный «чёрный» хлеб – это в поварски́х кругах полярных станций слыло высшим пилотажем! Тяжело пришлось Фаине. Одно дело прокормить единственного и родного мужа, но совсем другое – накрыть стол три раза в день на разношёрстный коллектив в шесть человек. У каждого свои сложившиеся вкусовые предпочтения, собственное мнение о правильности сервировки общего стола, индивидуальные соображения о целесообразности отдельных блюд в меню и многочисленные точки зрения на «вкусную, здоровую еду». Компактная, но ёмкая по смыслу русская пословица, всё объясняет и, в то же время, примиряет: «У всякого свой вкус. Один другому не указчик, кто-то любит есть арбуз, а кто-то свиной хрящик». К тому же Фая приняла бразды правления по кухне в скудно витаминные, летние денёчки. Продовольственные магазины и колхозные, съестные рынки на Гейберга отсутствовали, а на местном, продуктовом складе невелик ассортимент и выбор: полуфабрикаты в стеклотаре, рыбные консервы в масле и томате, тушёнка двух сортов, свиная и говяжья, овощи сушёные и сухофрукты, мука, сгущёнка, да яичный порошок. Даже опытному повару-профессионалу было б затруднительно из вышеперечисленного продуктового набора скомбинировать достойное меню. А готовить пищу, жарить-парить, нужно было не на бытовой, комфортной, газовой плите, а на сложной и капризной, убийственно-инерционной, форсуночной, соляровой печи. Крупно повезло, коль удалось разжечь непредсказуемую печь без помощи механика, но чаще возникали нудные, профилактические чистки сопла и затяжные процедуры продувания чего-то там внутри. Через месяц-полтора обещанная в срок замена не пришла, а в ближайшей перспективе новый повар запланирован на август или даже на сентябрь. Загрустила моя спутница по жизни, но деваться некуда — согласилась выручить начальника полярки, значит нужно всё перетерпеть и выдержать достойно. Раз уж «взялся ты за гуж, не жалуйся народу, что не дюж».

Уяснила, прочувствовала Фая, что значит впрячься не в свои салазки и тянуть чужую лямку, осознала ситуацию и бросилась навёрстывать упущенное. Говорит мне – «Буду день и ночь тренироваться, чтобы стать достойным, грамотным радистом». Прежде долго приходилось уговаривать супругу пойти в радиорубку, а теперь она меня силком тащила к телеграфному ключу, трансми́ттеру и упражнялась до изнеможения, пока её-моих хватало сил. Научилась выключать-включать приёмо-передающую аппаратуру, наловчилась перестраивать на разные частоты передатчик и самостоятельно вела переговоры с Челюскиным, самолётами и пароходами. В августе на станцию приехал долгожданный, новый повар. Фая с нескрываемым восторгом, удовольствием и радостью сдала кухню настоящему профессионалу, Никифорцевой Гале, и со вздохом облегченья приступила к полноценной вахте метеоролога-радиста.

Добрая память о работе в Арктике, молодости и любви.

Работой техника-метеоролога Фая овладела беспроблемно быстро. Помогли теоретические знания, которые она приобрела в Московском техникуме. Как функции, так и обязанности метеоролога-радиста Фаина заучила «назубок» и исполняла их всегда безукоризненно. Острая необходимость моего присутствия на вахте автоматически отпала. Мне можно было, наконец-то, отдыхать и спать спокойно. И пока я почивал «на лаврах», Фая убежала далеко вперёд — заслужила грамоты и благодарности от Диксонского гидромета, заработала нагрудный знак «Молодой гвардеец пятилетки», а полярка с молодым «гвардейцем» в авангарде побеждала в соцсоревновании два года кряду. Столичный журналист Владимир Волков специально прилетел на Гейберга и увековечил Фаю заодно с её супругом в центральной, всесоюзной прессе. А сегодня, много, много лет спустя пожелтевшие газетные странички и застывшие в далёком прошлом фотки мягко, ненавязчиво напоминают нам об экзотической зимовке, о суровых буднях за полярным кругом, увлекательной работе, нашей молодости и любви.

Рано по весне 80-го Кондратьева и Драпкин выехали в отпуск и прихватили заодно с собой на «материк» наше, и без того не жаркое, арктическое лето. Хорошо запомнился и отложился в памяти прошлогодний, уличный пикник, при температуре воздуха плюс 18-ть градусов. Мы расслабленно и томно восседали за столом и наслаждались солнечным деньком в лёгких платьях и рубашках-безрукавках. А в 1980-м, летняя температура воздуха едва приподнималась выше нулевой отметки. Постоянно досаждали-мучили сырые, холодные туманы. Низкая, сплошная облачность бесконечно ёрзала по козырькам построек клокастой, серо-чёрной ватой, из которой беспрестанно сыпались осадки в виде надоедливой, противной мороси, ледяного дождичка и мокрого снежка со скользким градом. Несчастные, невинные пернатые, прилетевшие на Гейберга за тридевять земель вывести потомство, в одночасье были уничтожены безжалостной погодой. За сутки остров превратился в гигантский, ледяной каток. Обезумевшие птицы, гнёзда, камни, тундра – «всё и вся» покрылись толстой коркой льда. Мужественные самочки остались в гнёздах и боролись до конца за жизнь своих детишек, как уже рождённых, так и не успевших вылупиться из яиц. Мёртвые пернатые замерли-застыли в напряжённых позах, с недоумёнными, открытыми глазами, скованные холодом и крепким панцирем из льда, совсем, как под стеклом музея ужасов.

Неповторимая и неподражаемая красота Арктики.

Я обдумывал заранее и планировал — надо будет Фаю постоянно развлекать и отвлекать от серых, скучных будней. Девочка не то, чтоб избало́ванная, но городская, как не крутись, а тут у нас на станции сродни́ глухой деревне, ни танцев, ни концертов, ни кино. Тишь да гладь, сплошная благодать. Не угадал! Всё Фае нравилось на станции, всё было интересно. Проехаться на вездеходе по каменному бездорожью, подёргать рычаги на тракторе-болотоходе, пристрелять оптический прицел у карабина, посидеть за вёслами на лодке, «напилить» воды для бани, покормить собак, закоптить рыбёшку, валенки подшить и даже дизель-генератор запустить в работу. Частенько ей доходчиво втолковывал – «Уйди, не бабье это дело, надорвёшь живот. Тут тяжело и грязно!» «Нет – отвечает – я хочу попробовать». На синоптические сроки тёмной ночью выходила в одиночку, безо всякого «боюсь». Пару раз со мной увязывалась на песцовую охоту. Не вокруг полярки пробежаться «жалких» десять километров, а по большому кругу, на соседний остров, через пролив. Заблудиться можно было, сгинуть в темноте полярной ночи. Не сумел найти я веских доводов и аргументов, остановить, притормозить вторую половинку, что слывёт в простонародье «слабым полом». Непростое испытанье летним, витаминным голодом прошла легко, непринуждённо. Ни разу не пожаловалась и не прокляла злосчастную судьбу, а заодно и мужа-«соблазнителя». Сплошной и неприкрытый оптимизм всегда во всём. На работу, как на праздник. А досуг свободный проводила радостно в житейских хлопотах. Фае надо многое успеть – книг в библиотеке почти тысяча томов и все такие увлекательные, не оторваться и не оторвать. Шахматы, бильярд, а вечерами вместе смотрим кинофильмы. Полюбившиеся плёнки много раз подряд. Перед фильмом крутим «новости» «столетней» давности, познавательно, забавно, поучительно. На прогулках по окрестностям вдыхаем, наслаждаемся кристально чистым воздухом, слушаем морозное, застывшее безмолвие, наблюдаем яркий, дивный звездопад и пульсирующие, трепетные переливы фантастических, северных сияний.

Так и жили, не тужили, но однажды мы присели, огляделись-осмотрелись, да и призадумались. Целый год прожили полноценной жизнью любящих супругов, а итога положительного нет. Может мы несостоятельная пара? Как детишки несмышлёные и совсем ещё сопливые, порешили провести эксперимент. Будто бы не знали, не догадывались — невозможно будет ситуацию вернуть и отыграть назад, ведь нельзя чуть-чуть и ненадолго, только для проверки, взять да забеременеть. В результате вылетали в отпуск с «шестимесячным животиком». Что ожидает нас, что будет с нашим малышом? Не знаем даже, Он или Она? Подарок Арктики от Бога! Впереди сплошная неизвестность. Страшно? Нет, скорее интересно! Ведь неизвестность — это тоже перспектива, которая влечёт, зовёт, и манит… своей загадочной, тревожной неизвестностью.

(Фотографии, искользуемые в тексте, из архива Мелина В.И. Некоторые фотографии взяты из открытых источников интернета.)

3 ответ. на "Дилетант в советской Арктике."

  1. Андрей Блинушов 18.07.2021 / 16:27

    Слава, большое спасибо за мемуар! Прочел, что называется, на одном дыхание. Очень важно, что ты описал стольких людей, работавших с тобой на полярках! Лично мне, конечно, не хватило описаний вашей тогдашней радиоаппаратуры, антенн, особенностей тамошней радиосвязи, твоего коротковолнового радиолюбительства. Зато какие замечательные портреты коллег, описания природы. А объяснения в любви, – просто потрясающе. 73! Андрей R3SE (ex ua3sgv)

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s