Монолог Дарьи Никитиной.

Монолог Дарьи Никитиной, которая 10 лет проработала метеорологом в Арктике. Записал Андрей Шапран.

Севера — через край.

«Наши выпускники работают в Якутии, на Крайнем Севере, на Сахалине…» — было написано в объявлении на дверях Новосибирского метеорологического училища. Так Крайний Север стал «пунктиком» в моей голове. Год я отучилась и уже в августе 2004-го поехала в Архангельск. Именно оттуда отходило судно ледокольного типа «Михаил Сомов». «Сомов» завозил продукты и оборудование на полярные станции. На его борту была и смена метеорологов. Ну и, конечно, собаки. Как на полярной станции без пса?! Зрелище было волшебное — 20 собак на одной палубе, все едут на разные станции.

Я мечтала попасть на самый северный архипелаг — на станцию имени Кренкеля на Земле Франца-Иосифа. Увы, там штат оказался уже укомплектованным. Пришлось соглашаться на Диксонское управление, остров Вилькицкого в Карском море. Но Землю Франца-Иосифа увидеть очень хотелось. Поэтому ещё на «Сомове» я со всеми договорилась — и с капитаном, и с начальником экспедиции, и даже с командиром вертолёта, чтобы позволили полететь хотя бы на выгрузку продуктов и оборудования, просто посмотреть. И проспала! А через несколько часов этот же вертолёт, который я упустила, привозит мужика — весь в крови, попал в лапы к медведю. Это был начальник станции на острове Вилькицкого, куда я и ехала. Оказывается, пока он обходил вертолёт, зверь зашел со спины, схватил его за голову и потащил. Спасла собака. Обычная дворняга отбила мужика у медведя. Такой была моя первая встреча с Крайним Севером. Начальника станции, естественно, санрейсом отправили на материк.

С видом на море.

Перед вылетом на остров Вилькицкого я попросила у экипажа обзорную экскурсию над островом. Во время полёта не отлипали от иллюминаторов. Вышли из вертолёта, а рядом след медведя, ещё совершенно свежий. Тут я поняла — всё, я попала! Обычно, когда происходит смена на станции, то накрывается «поляна». Провожающие с «Сомова» спрашивали нас: «Девки (со мной на станцию приехала ещё одна девушка), куда вы лезете?! Куда вы приехали?!» Они-то знали: иногда девчонки приезжали и отказывались работать. Садились в вертолёт и возвращались. Но мне было интересно посмотреть на себя в такой ситуации. Я специально так попросилась: чтобы нельзя было вернуться. И, кроме того, естественно, я ехала за большими деньгами. Но когда я увидела свою зарплату… Понимаете, как правило, на Север едут на заработки из деревень. И деньги, которые платят на станциях, выглядят вполне достойно по сравнению с тем, что человек может получить у себя в глуши. В деревне парень может заработать максимум 5 тысяч рублей. А на полярной станции — 17-20 тысяч. Тратить деньги негде — год или два живешь абсолютно безвыездно. Поэтому когда они возвращаются через два года с Севера домой, то покупают себе дома в своих деревнях, машины. Но для этого надо отсидеть на Севере минимум два года.

Жили мы в доме модульного типа «Горизонт»: длинный коридор с многочисленными дверями — жилые комнаты, рабочий кабинет, санкомната и огромная кухня с видом на маяк на фоне моря. Настоящий деревянный черно-белый маяк. Вид невероятный. Моя коллега, которая со мной прилетела, весь первый день проревела. А я смеюсь и не могу остановиться. У обеих истерика. «Посмотри,— говорю ей,— окна с видом на море!» Я заехала на станцию 4 октября. Меня предупредили: если выдержишь полгода, то дальше будет проще. Первое время я ревела. Выходила на берег моря. Ветер треплет волосы, а ты куришь, смотришь в море и понимаешь, что дальше ничего уже нет. Ощущение, что край земли — вот он, под ногами. Когда началось северное лето, и растаял снег, я брала карабин и уходила в тундру. Просто чтобы никого не видеть.

Всегда быть в маске.

Как ни странно, полярная ночь не была поводом для депрессии. Я люблю темноту, мне нравятся сумерки. Когда ночью зимой идёт медведь, а кругом лунный пейзаж, снег хрустит так, как будто идут два человека. Все думают, что зимой на Севере очень холодно, но при этом забывают о тёплом течении Гольфстрим. Оно очень далеко, но когда зимой ветер дует с севера, у нас становится теплее, а при южном ветре начинаются сильные морозы. Байка от метеорологов. На «Сомове» рассказали. Зима. На станции очень сильный ветер. Приходит телеграмма о несоответствии видимости порывам ветра, просят проверить информацию и выслать исправленную. Метеоролог, недолго думая, отвечает: «Все верно. Ветер сдул весь снег, а пролетающие мимо 200-литровые бочки видимости не ухудшают!» Самый сильный ветер в моё дежурство был 35 метров в секунду. Наш дом ходил ходуном, у меня ложка в кружке дрожала как в поезде — тррррр… У нас тогда повырывало все короба, сломало флюгер, даже приборы не выдерживали такого ветра. А минимальная температура зимой минус 46 — 48 градусов. Чтобы выйти на улицу, нужны очки, к ним пристегивается маска. Без такой экипировки никак, иначе лицо лопнет от мороза. Руки отмораживаются на Севере во вторую очередь. Одежду для метеорологов выдают самую дешёвую, наверное, пошитую для зэков. Ну не спасает она ни от ветра, ни от мороза, ни от дождя.

О любви к морзянке.

Первое время при работе в эфире меня просто начинало трясти, потому что я понимала, что меня слушает вся Арктика. Начальник Ч. меня поддерживал, видимо, как мог: «Ты метеоролог — никакой! Ты радист — никакой! Ты вообще — никакая!» Через год приехал другой начальник. Из старого состава остался механик. Получилось так, что с остатками топлива мы втроём остались на острове на новую зимовку. Поэтому мужчины мотались на «Буране» и собирали остатки топлива по всему острову — на острове Вилькицкого раньше располагалась военная часть. А я за всех дежурила техником круглые сутки. Ребята в дом заходили только поесть. Потом один человек ложился спать, а я садилась за руль «Бурана» и принимала участие в перевозке топлива. Без этого было не выжить. Так мы пережили ту зиму. Начальник любил манную кашу, а второй работник — рисовую. Поэтому к 6 утра я ставила на стол тарелку с манной кашей, а потом к определенному времени варила рисовую. И только потом шла досыпать. Через год, осенью, снова пришел «Сомов». Нам сказали: «Либо ищите топливо, либо закрываем станцию». Мы отказались — невозможно всё время жить за гранью человеческих возможностей. Станцию решили законсервировать.

До перестройки в Диксонском управлении было около 20 полярных станций. Теперь меньше 10. Остальные вроде как законсервировали. Но после консервации станцию практически не восстановить — разворовывают всё, разбирают дизеля, увозят оборудование. То есть наступает полный разгром. За 10 лет, которые я проработала на полярных станциях, не восстановили ни одной. В то время для связи на труднодоступных станциях (ТДС) использовалась морзянка. Морзянка — это песня, её надо хотя бы раз в жизни услышать, чтобы полюбить. Я работала на двух видах ключей — «лягушка», это то, что ты мог видеть в художественных фильмах, и на электронном ключе. Сегодня морзянку уже не используют, зачем, если есть спутники? Так же спутники получают картинку из космоса: облачность, фронт, циклон. А то, что происходит на Земле — направление ветра, давление, какие-то иные параметры,— это делает только человек. Даже автоматизированные рабочие станции с этой работой не справляются. Кроме того, они часто ломаются, и получается, что станция из сети просто выпадает, и никакие спутники не смогут дать информацию по району.

Я — Сирена.

Начальник на Вилькицкого прозвал меня Сиреной — за любовь к общению. Потому что когда работаешь на станции и видишь какой-нибудь кораблик в море, ты понимаешь: есть редкий шанс поговорить с людьми. Выходишь на 16-й канал — это зона действия до 16 километров. Последней моей «жертвой» стало гидрографическое судно и его капитан Александр Г-ч. Было это в Карском море на мысе Стерлигова. Летом мы как раз затеяли ремонт на станции: красили, белили, приводили в порядок дом. Я крашу на улице, погода — сказка. Смотрю на море — там кораблик идет. Я к начальнику:

— Кораблик! Может, поболтаем?

— Может, и поболтаем,— отвечает.

— Ну, я пойду, пальну?

— Ну, иди, пальни.

Я стреляю из ракетницы и сразу выхожу на 16-й канал: «Проходящее судно полярной станции…» Ну как же моряки не отзовутся на женский голос?! Выяснила, что разговариваю с капитаном, спросила, как его можно называть. Отвечает: «Александр Г-ч, но для вас можно просто Шура». Я говорю. «Ну, знаете, Александр Г-ч, Шура для капитана как-то не солидно!» Судно тем временем встало на якорь, баржу стали спускать… Задумали мы обмен: рыбу на фрукты-овощи. Но у нас часто бывает, что к берегу просто так не подойти. А если даже удастся подойти, то потом в море не выйдешь. Так оно и случилось. И вот стоим мы с начальником на берегу с мешком рыбы. И баржа с фруктами-овощами, между нами метров восемь. Друг на друга посмотрели, мешки показали, руками развели и разошлись — мы пошли домой со своей рыбой, они на корабль с овощами.

Две и четыре.

Когда я отработала на ТДС два года и нашу станцию законсервировали, поступило предложение поработать на станции Попова на острове Белом. Я согласилась с одним условием — еду ровно на полгода. Так и случилось: мы заехали 19 октября, а 19 апреля я вылетела со станции. На Белом была когда-то, по всей видимости, обсерватория. Окна в заброшенных домах были разбиты, а под ними следы от медвежьих лап и когтей, видимо, животные пытались попасть внутрь. Начальника станции В., с которым я работала на острове Белом, там вообще не должно было быть. Поначалу он отказался работать на Белом, сославшись на боли в спине. Потом на «Сомове» с матросами на вертолётной площадке едва драку не устроил — он заносит свои вещи в вертолёт, чтобы лететь на Белый, а матросы выносят, потому как распоряжения о его вылете не было. Начальник экспедиции отвёл меня в сторону и говорит: «Что будем делать? Либо везём его на станцию, либо на корабле будет драка». В результате коллективного решения станция Попова работала под руководством В. На Белом я делила с ним комнату: я спала ночью — он работал, он спал днем — я работала. Молодые специалисты, которые также приехали на остров, семейная пара, самостоятельно работать не могли. Они даже не слышали свой радиопозывной! И нам приходилось стоять с ними их смену, а потом ещё и свою. Кроме того, на нас с начальником была охота — мы постоянно мотались на «Буране» то в тундру, то на море. Времени на сон было мало.

…Я тогда была старшим техником (это полный контроль всего процесса метеонаблюдений, обработки информации), ещё на мне было полставки гидролога и ставка повара. Рабочая площадка, где мы снимали показатели метеонаблюдений, находилась от жилья, в принципе, недалеко. Но две ноги человека и четыре ноги волка или медведя — разные вещи. Я всегда на площадку ходила с ракетницей в кармане. Но от стаи волков ракетницей не отобьешься. А бывало, что и медведь на футштоке (это установка для измерения уровня моря) лежал. Наблюдения за уровнем проводятся один раз в шесть часов. А медведь лежит и ждёт, когда нерпа приплывет. Радист на том конце спрашивает у нас про уровни, а мы отвечаем: «Подожди, у нас медведь охотится». Вот так сидишь, ждёшь, пока мишка уйдёт.

Оказалось, это Глюк.

Чем дальше от материка, тем смелее и агрессивнее медведи. На Севере они уже ничего не боятся — ни техники, ни оружия. Голодные очень. Первый раз я белых медведей увидела на острове Вилькицкого из окна: уже было светло и он стоит — такой белый, пушистый, просто классный! Медведь был огромный, но при этом в нём чувствовалось столько грации и мощи одновременно. В другой раз я спускалась по лестнице — дом-то находился на сваях. Слышу — кто-то где-то шипит, как кошка. Вижу — вот он, красавец! Прямо под домом. Даже не помню, как пролетела все эти 20 ступенек наверх. Даже ракетницу не успела вытащить. А это был всего лишь медвежонок, ещё маленький. Оба отделались легким испугом. А потом они стали подбираться всё ближе и ближе. Однажды в метель надо было идти на метеоплощадку. А по дороге проверить «механку» (дизеля — это сердце станции). Ветер был южный, а с севера идёт ко мне неземная красота. Он меня унюхал. Прыжок у медведей — 6 метров, бежать бессмысленно. Я остановилась, зарядила ракетницу. Между нами метров 20. Он идёт вразвалочку — на запах, зрение-то у медведей плохое. Стреляю в него — от шкуры только огненный мячик отскочил. Когда патроны кончились, понимаю, что надо всё-таки бежать. Бочком-бочком до «механки». Ввалилась, закрыла дверь и ору в телефонную трубку: «Медведь!» Ребята вышли вдвоём меня спасать и шуганули его — тогда ещё карабины на метеостанции были.

А как-то пришла мамашка с двумя колобками. Пёс по кличке Глюк начал с детёнышами играть. Ну, думаю, всё, медведица сейчас порвет его! Смотрю в окно, нет — играют вчетвером! Я дверь открыла. Глюк видит, что я выхожу, и «гав!». А медведица только наигралась, отвернулась от него и пошла с медвежатами. Так она разворачивается и бьет его лапой по заднице! За Глюка было страшно — встанет или не встанет после такого удара. Но Глюк встал. Это мы приучили Глюка работать с медведем. Как единственный рабочий пёс он получал за свою службу во-о-т такую селёдку — при всей собачьей стае. А поначалу все думали, что он не рабочий и ничего из Глюка не получится.

А однажды действительно было по-настоящему страшно, казалось, что конец пришёл. Тогда дом занесло снегом по самую крышу — долгая была метель. Мужчины вылезли наружу через окно на кухне, чтобы откопать вход. Дверь открывалась внутрь, как положено, но за ней стояла стена спрессованного снега. В этой стене прокопали туннель метра четыре. Я смотрю в окно: светит яркое солнце и идут два огромных белых медведя. А нам пора на метеоплощадку. Молодёжь наша сразу объявила: «Не пойдем!» И мы отправились вдвоём с начальником. Снимаем все данные и поворачиваем в направлении дома. Медведи навстречу. Мы в снежный тоннель, пятимся оба, отстреливаемся из ракетницы… Пока начальник не попал выстрелом в нос медведю, а выстрел из ракетницы равносилен удару кувалдой, тот не ушёл. От страха за дверью мы оба потеряли силы.

Унесенная ветром.

На Диксоне живут примерно 500 — 600 человек, из них 200 — это военные. Я там застряла в 2009 году. Ждала попутный борт, чтобы лететь на Челюскин. Там находится военная часть, и я рассчитывала на попутный военный вертолёт. Но вертушек не было, и я слишком задержалась на Диксоне. Настолько, что там же вышла замуж.

На Диксоне ветра такие бывают… Чуть щёлку делаешь, и дверь просто вырывает вместе с тобой. Помню, в такой ветреный день мы с сыном выходим на улицу. И пока он спускается с крыльца и держится за перила — все ничего. Но стоило ему ступить на землю с последней ступеньки, как его сдувает с ног. Он держится за мою руку и улетает, как целлофановый пакет. А ведь вес ребёнка при этом уже был достаточно приличным — 10 — 12 килограммов. А как-то зимой я везла его на санках в детский сад. Порывистый ветер перевернул санки и покатил ребенка. Он катится и орет: «Мама!» Я догнала его уже на каком-то сугробе, прижала к себе и понесла в садик. Вообще иметь ребенка на Крайнем Севере — это страшно. Я своего сына привезла на Север, когда ему исполнился год и восемь месяцев. И увезла с Севера через полтора года. Не хочу, чтобы он жил в условиях, где нет солнца, фруктов, где нет возможности погулять, а после садика надо бежать домой, потому что холодно, ветер, темно, ходят белые медведи и бегают бродячие собаки с ребенка ростом… Где нет нормальных врачей. Когда на Диксоне у семилетнего ребенка было подозрение на аппендицит (определить точно не могли: нет ни оборудования, ни специалистов), вертолёт ждали около недели.

Р.S.

…Сейчас Дарья Никитина вернулась домой в Кемеровскую область. Денег, заработанных на Севере, хватило на ремонт квартиры. Ищет работу, ездит с сыном отдыхать в горы. Говорит, что не может надышаться местным воздухом. Созванивается с коллегами с Диксона: «Что-то совсем там стало грустно, всё только хуже становится».

Записал Андрей Шапран

Полярная станция «Сопочная Карга» (Сопкарга). 1988-1989 год.

Андрей Куницын: Полярная станция «Сопочная Карга» (Сопкарга). 1988-1989 год.

Пролог.

В начале 1988 года закончил Туапсинский морской гидрометтехникум. Получил распределение в Диксонское УГМС. Со мной еще два товарища — Кухаренко Виктор и Мацко Павел. Все трое дипломированные океанологи. В океан не попали, но сильно не расстроились. Особенно Паша, у которого дома уже была жена и ребенок. Он собирался обосноваться на севере и вызвать семью к себе. Я набултыхался на практике в Керчи… Кормил рыб своими завтраками и обедами во время шторма в Азовском море прямо с борта научного судна. Понял, что с моим вестибулярным в море лучше не ходить, а просто купаться и ловить рыбу с берега. Ну а Вите было все равно куда ехать! Лишь бы за компанию и не дома. Кроме океанологии в техникуме мы плотно изучали метеорологию, гидрологию и гидрохимию. Были факультативные предметы — геодезия, морское дело. Поэтому собирались на Диксон уверенно и с удовольствием! Знали, что кому-нибудь пригодимся, и что-то хорошее из нас получится. А еще нас ждали невиданные земли, моря и реки, полярные сияния и миражи!

Вперед — на север!

Итак… Вперед! Маршрут: Туапсе – Краснодар – Москва – Норильск — Диксон. В Краснодаре было +15градусов. В Москве между рейсами побродили по центру города. Хорошо провели время! Дальше 4х-часовой перелет в Норильск (почти 2900км).

Из дневника…

7 апреля 1988г. Прилетели из Москвы в Норильск. Впервые в жизни вдохнул заполярный воздух. Температура воздуха минус 28 градусов! Но день солнечный, тихий. Настроение праздничное! В аэропорту нас встретила знакомая Вити. Она постоянно отдыхает в Туапсе. В Норильске она устроила нас на ночь на квартиру, хозяева которой находились в отпуске… Поразила их библиотека! Полки ломятся от книг! И все редкие! Как мы не устали, но сразу же набросились на книги. Вечером еще сходили в театр им. Маяковского на спектакль. А после немного прошлись по центральному Ленинскому проспекту. Получили небольшую экскурсию от нашей норильской знакомой. Время 22:30, а еще светло! В Москве сейчас 18:30.

8 апреля 1988 года. Завтрак, короткие сборы и мы уже бежим на автовокзал, чтобы попасть в аэропорт. Через часа три наш ЯК-40 оторвался от земли… 1час 20 минут и мы на острове Диксон! Весь путь от Туапсе до Диксона нам сопутствовала хорошая погода и отсутствовали технические проблемы. Повезло! Вот и прилетели! Сразу пошли искать управление… УГКС оказалось, внешне замороженным и занесенным снегом, синим двухэтажным зданием. Вещи бросили у порога на снег, и зашли в домик. Отыскали кабинет начальника… Разговор получился в основном ознакомительный. Узнали примерные места распределения на станции управления, а еще то, что, скорее всего, нам не удастся работать и жить вместе. Только по одному и в разные стороны! Это, по-моему, повлияло на наше вечернее настроение. Не помогла даже бутылочка «белой», которой запаслись еще в Туапсе. Потом сами по себе незаметно расслабились…. Уже, лежа в кроватях, долго разговаривали, шутили, смеялись. Заснули наверное часа в три ночи. Поразились тому, что здесь темнеет еще позже. Сумерки в половине первого…

Несколько дней занимались обустройством, оформлением и «рекогносцировкой» местности… Обследовали остров. Тут жизнь кипит! На материке люди позавидовали бы! Есть детский сад, школа, кинотеатр, спортзал, почта, сбербанк, магазины, столовая (вечером кафе)… И все в шаговой доступности. Все друг друга знают, кроме конечно тех, кто живет в общежитии («музыкальной шкатулке») на первом этаже. Там все «залетные», как и мы втроем. С материка на станцию, или наоборот. Но ощущение чужака пропадает буквально через пару дней. Как будто всех знал уже «сто лет»! Все тебе рады, причем не только улыбкой.

Пока ждали своей участи, устроились работать на склад. Редко сидели… Погрузка и разгрузка вертолетов в основном. Вечерами ходили в спортзал на волейбол, в кино, читали книги. В выходные ездили в поселок, или шатались по острову. На Диксоне меня удивили несколько моментов:

1. Трасса остров Диксон – поселок Диксон проходит по замерзшему морю;

2. В час ночи Сумерки! Начинался полярный день…;

3. Свалка техники на острове. Некоторые машины на своем ходу, наверное, самостоятельно сюда приехали — такое ощущение! Очень много всего! Ужас!

4. Здесь продается крымский «Портвейн» и «Ява»(Москва) в мягких пачках! Это приятно!

5. В солнечный день сосульки плачут при минус 15 градусов.

29 апреля 1988г. Все! Разлетаемся по станциям! Пашка — куда хотел…Обсерватория им.Федорова на мысе Челюскин. Там и садик и мед.пункт, народу побольше и условия получше для семьи. А мы с Витькой на «Сопочную Каргу». Его берут гидрологом, а меня метеорологом-радистом. Проблема в том, что я не знаю радио! Когда-то в школе изучал на «Зарнице» точки и тире, чтобы расшифровать содержимое секретного пакета. Еще два раза в техникуме на кружок радистов сходил — не понравилось! Думал, никогда в жизни не пригодится. Начальник (Нурсаитов Фраиз Мирсаитович) пообещал помочь первый месяц с этой наукой. А потом, у меня есть кассетный магнитофон, на который можно записывать телеграммы. А еще у меня кое-какой музыкальный слух имеется…

Сопочная Карга.

Из дневника…

30 апреля.1988 г. Проснулся, попил чай и сразу побежал в рубку — на свое рабочее место. Все время провел там с дежурным метеорологом. Вникал во все детали и мелочи по метеорологии. Радио пока почти не касался — просмотрел только учебник, выучил несколько мелодий знаков Морзе. Коллектив станции состоит из 10 человек (включая нас). Две семейные пары: Мелины (Слава и Фаина) — метеорологи и Петровы (Вера Петровна и Олег Александрович) – повар и электромеханик. Альберт Михайлович Чудаков — метеоролог, Сергей Донюшкин – старший метеоролог и Саша Степаньков – гидролог-геофизик. Ну и Фраиз Мирсаитович — наш начальник. Скоро уедут Саша и Сергей. Мы приехали им на замену… Вечером сходили в баню. Баня здесь хорошая! С парилкой и камушками. Там я Витька налысо постриг…

Наш жилой домик очень уютный и просторный! Пять жилых комнат, просторная кухня и столовая. Но столовая больше была комнатой отдыха, где мы общались, читали книги, смотрели телевизор. В ней была большая библиотека редких книг. Отопление водяное. Два тамбура — холодный и теплый. Прихожая и длинный коридор, разделяющий дом пополам. Теплый туалет и умывальник. Что еще интересно! В доме жили лемминги (не в комнатах конечно). Их было три. Один занимал территорию коридора, другой жил в кают-компании. Ну а третий, самый важный, дружил с Верой Петровной на кухне. Иногда мы слышали и видели их (леммингов) территориальные разборки. Веселое зрелище! Очень интересные животные, похожие на хомячков. В руки не давались, но позволяли себе ползать по нашему телу.

9 мая 1988 г. За время, что мы провели здесь, некогда было что-то писать. Полностью в работе. Надо поскорее овладеть этой непростой специальностью радиста. Поэтому свободное время уходило только на сон и принятие пищи.  С метеорологией полегче! Все-таки изучал. Уже сам выхожу в смены. Вот только информацию по радио пока передавать не могу. Поэтому вместо меня (даже ночью) 4 раза через каждые три часа делает это кто-то другой. Хорошо (мне), что Сергей и Саша еще не улетели. И живут тут в здании радиорубки. Помогают оперативно, если что… Саша сдает свои дела по гидрологии Вите. Консультирует, обьясняет… А вообще, помогают все! Спасибо им! Видел за это время ненцев на оленях. И тех, и других первый раз в жизни. Они приезжали за продуктами на обмен. У них обычно рыба и оленина… Снег еще лежит, но температура уже нулевая. Все тает. Весна пришла с южным ветром…» Служебный домик тоже хороший и уютный! Теплый. Но здесь тамбур один. И он холодный. Туалет в тамбуре тоже холодный. В доме есть еще жилая комната на три кровати, кабинет начальника и небольшая прихожка, где можно попить чайку и перекусить.

17 мая1988 г. Сегодня и завтра выходной после ночного дежурства. Проспал почти до ужина, потом позанимался радио… Успехи уже кое-какие есть! Сегодня принимал на повышенной скорости. Что самое главное — не надоедает! Даже интересно! Поэтому, думаю, научусь быстро. А принимаем мы информацию с двух полярок еще. Гыдоямо и Лескино. Потом передаем на Диксон все сразу — и свою и чужую. Наша станция кустовая. Зима упорно сопротивляется лету! Тут как-то без весны. Вот после ноля температура стала понижаться, а теперь опять… Все никак непреодолима заветная черта — 0 градусов. У нас в комнате на подоконнике выросли большие кусты помидоров — скоро урожай собирать будем. Я их поливаю ежедневно. За эти почти три недели я пристрастился к здешней рыбе с чаем. А точнее — хлеб, масло и сверху филейка нельмы или муксуна. Это так вкусно! Катались с Витьком на лыжах. Развеялись! В нашей механке стоят три дизеля. Один работает, а два отдыхают. Это сердце нашей полярки! Это и свет и тепло и радиосвязь! А значит жизнь и работа в уюте! Солярку завозили один раз в год в навигацию. Хранили в больших емкостях. Рядом с механкой помещение бывшей ветряной станции. Сам ветряк срезали сами за ненадобностью. Уж больно он шумел при ветре!

25 мая 1988 г. Вчера первый раз вышел в эфир с помощью Славика, правда. Получил порцию адреналина и большое удовольствие! Почувствовал себя героем! Тут же он подстриг меня почти на лысо по обоюдному согласию. Решили повеселиться немного… Он подстриг меня под панка! Я еще полдня ходил в таком образе. Позировал на фотоаппарат, резал снег на воду, проверял реакцию собак. Посмеялись! Ночью дежурил с Серегой (дембелем) — это его последняя смена. Сегодня они с Саней улетают. Сейчас сидят, ждут борта. Долго же они его ждали! Почти месяц! Почему их не забрал борт, на котором мы с Витей прилетели? Но мы, конечно, об этом не жалеем! Помогли нам встать на ноги! Спасибо! Да еще Саня нам по наследству будильник свой оставил. Все! Улетели на отдых Саня с Серегой!…»

30 мая 1988 г. Совсем тепло стало! За окном +2.5. Снег быстро тает. Кое-где уже целые озерца появились. Скоро будет ледоход… Видели гусей несколько раз. Нерпы нежатся недалеко от станции на льду. Их хорошо видно на белом фоне. Дружно зацвели помидоры на подоконнике. Урожай точно будет! У нас у каждого в комнате что-то растет. В рубке из-за огурцов не видно ничего из окна. Все заплело! Очень сильное солнце! Без очков не выйдешь! Прошел уже месяц нашей жизни на станции. Ко всему почти уже привыкли, более менее обжились!… В чем же заключалась работа нашей станции? Основное – это, конечно, непрерывное наблюдение за состоянием погоды. Температура воздуха и поверхности земли, облачность, осадки, атмосферное давление, продолжительность солнечного сияния, направление и скорость ветра, видимость. Не измеряли только гололедно-изморозевые отложения. При опасных значениях ветра и видимости сообщали об этом штормовой телеграммой на Диксон. Обрабатывали информацию о состоянии ионосферы. Был штат геофизика. Стоял самописец. Производились гидрологические наблюдения. Проходящие суда по УКВ постоянно запрашивали уровень воды, вертолеты — состояние погоды. Были еще агрометеосъемки. Летом в наш район пригоняли с юга Красноярского края оленей. Они тут паслись. Наша информация нужна была оленеводам.

17июня 1988 г. Ждем ледоход. Но не просто ждем… В сарае нашли рыбацкие сети. Еще не гнилые, но изрядно потрепанные. Пригодился опыт Вити по восстановлению сетей. Он был на практике на Ямале. Там научили… Растянули мы их по всему коридору жилого дома, немного ограничив движение людей. Но рыба нужна всем, поэтому пришлось потерпеть. Две сети восстановили… Сегодня на ленте гелиографа сплошной прожиг! Облачности нет. Солнце не садится.

20 июня 1988 г. Ледоход был! Ночью… Утром встали, а вокруг вода! Только по берегам припайный лед остался. Как так быстро может быть!? Ни грохота, ни шума! Где-то подальше от берега видно конечно белые продолжительные полосы плавучего льда. В общем, проспали! Без нас как-то все обошлось… Пора готовить лодку. Завтра ждем борт с почтой… Когда мы налаживали связи с материком, еще будучи на Диксоне, естественно писали диксонский адрес. Когда прибыли на Сопку, стали обратный адрес писать поселок Воронцово. Туда проще добраться. Всего 40 км. Зимой на снегоходе, а летом на моторке. Но до августа мы получали почту с двух точек. Потом уже только с Воронцово. Отсылать было все равно как. Письма писали пачками. Тем более, было о чем и кому! Наших подвигов ждала армия туапсинских гидрометеорологов с трех курсов. Как то мы не слышали раньше про наших выпускников на Диксоне! Как будто мы первыми были… Писали родители и родственники, друзья школьные… Иногда приходилось читать целый вечер, когда сразу пачку привозили. Но это было очень приятно! Поэтому почту всегда ждали с нетерпением!

25 июня 1988 г. Спустили лодку на воду. Прошлись вдоль берега с разведкой. Нашли место, где будем ставить сети. Выбрали южную сторону косы. Здесь нет течения, есть обратка. За нами все время следила нерпа. Держала дистанцию метров 30. Тоже разведчик! На обратном пути на станцию внезапно перед лодкой выскочило бревно. Отклеилось от дна! Да, надо осторожней перемещаться!

26 июня 1988 г. Поставили сети. Я участвовал в этом тоже в первый раз в жизни. Это Витек грамотный после Ямала! Нерпа опять все видела… Снега уже почти не осталось. Недели две было ясно и тепло (до +15). Сейчас небо затянуло. Дождик. Думаем, это пройдет… Сети мы тогда смогли проверить через два дня. Рыбы было много. Нельма, муксун. Подогнали трактор и загрузили почти полную бочку на 200 литров. Целый день всем коллективом (кроме дежурного) занимались разделкой и засолкой. Потом часть рыбы оставили на еду, а основное вывезли на хранение в летник. Он достался нам в наследство от воинской части. Это такая большая яма, сверху наглухо закрытая люком. Над люком еще крыша. Поскольку здесь вечная мерзлота, продукты хранить можно очень долго. А мы затаривались на всю долгую зиму! Такого улова больше не было. Сети каждый день не проверяли. Старались через день. Вода холодная, поэтому рыба портиться не успевала. Было иногда, что и портилась — это нельма. Она, как судак. Очень быстро задыхалась. Муксун покрепче! Но у нас ничего не пропадало. Собаки тоже любят рыбу! Иногда снимали только корюшку. Видно стаей шла… Запомнился запах свежих огурцов, когда сети с ней поднимали. Корюшку мы употребляли сразу, на хранение не готовили. Несколько раз попадались бревна, три раза осетр. Бревна легче вытаскивать! Осетра вытащить невозможно! Приходилось резать сетку, потом заштопывать на месте. Сети мы не переставляли. Не видели смысла. К концу сезона две бочки все таки рыбой забили и все свезли в летник.

1 августа 1988 г. Вчера ходили с Витьком в тундру за рогами. Их там много! Тут же олени пасутся. Скидывают. А в Воронцово их принимают по 2 рубля 50 копеек за килограмм. Но это не главное! Автоматически ты имеешь право что-то купить в магазине на 25 рублей. Надо только доплатить. А в магазине есть что купить! Стоят 2-х кассетники японские, кроссовки из Европы. Хотим кроссы купить австрийские. Всего по 50 рублей пара! Странно! Кому их тут привозят? На материке если найдешь, то по блату, да еще переплатишь. В общем 10 кг у нас уже есть. Осталось теперь наличку найти. У нас же все деньги в банке. Есть 3 рубля 50 копеек в столе еще с тех пор, как с Диксона прилетели. Или еще рогов подсобрать…На днях пришло судно из Архангельска. Доставило продукты, кое-что из книг, новый холодильник, снегоход, разные запчасти и горючее. Вина и водки не было! (сухой закон)…

9 августа 1988 г. Ходили со Славой и Витьком на гусей… Сначала приготовились. Соорудили плот из плотного пенопласта см 20 толщиной (где-то лежал). Нашли весла с резиновой лодки. Все загрузили в моторку и выехали к устью реки Сопочной. От станции километра 3 вверх по Енисею. Потом 2 км пешком до озер. Там их несколько. Все какие-то таинственные! Следов и присутствия людей нет. Дикая природа! Комары кошмарят! Но у нас сетки на шляпах. Выдвинулись не наобум. Славик все разведал! Мы его слушались… В это время гусята превратились во взрослых гусей. Но перо для взлета еще не поимели. Могут только бегать и плавать. Нашли стадо. Загнали в длинное и узкое озеро. Я встал на плот по ветру. Расстегнул куртку (парус), развернул ее и погнал гусей к другому берегу. Кстати, ветер был попутный! Остальные два человека (Славик и Витя) стреляли с дробовиков с левого и правого берега в направлении друг друга, но по гусям. Все без фанатизма! Нам к зиме готовиться… Оставшаяся в живых толпа гусей выскочила на берег и с возможно максимальной скоростью убежала в сторону опускающегося солнца… Собрали добычу. Получилось три мешка. Еле дошли до лодки… Два дня всей станцией щипали перья. Третью часть раскидали по холодильникам, остальное вывезли в летник. Я никогда раньше не охотился! Осталось двоякое чувство…

В это время я уже работал сам, без помощников. Даже наоборот… Часто замещал начальника. Он чаще всех бывал в разъездах. То Воронцово,то Диксон… Сроки сдавал без проблем за все три станции. Там цифровой код, а это гораздо легче! Вот буквы… Спасал магнитофон! Я записывал телеграммы и потом спокойненько их за несколько раз «проявлял». Не зря я его взял с собой! Хотел еще гитару… За лето много еще чего было, хотя оно короткое. Видели миражи… Когда судно идет над поверхностью земли. Когда соседняя полярная станция Лескина (~30км) поднималась над Енисейским заливом. Ходили за морошкой… А там гнезда чаек! Страшное дело! Пикирует чайка и перед лицом расправляет крылья. А у них клювы острые и не маленькие!

Один раз с Фаей Мелиной на агрометеосъемке наткнулись на олениху с детенышем. Пришлось перенести наблюдения, потому что агрессия была конкретная! Она была не дикая (олениха). Из стада. Я думаю, вообще северные олени все домашние сейчас. Но тогда я об этом не знал. И Слава тоже… Пошел в тундру с ружьем (а без ружья мы туда никогда не ходили) и завалил оленя! Думал, дикий… Мы только успели его разделать, приехали оленеводы с разборками…Я еще тогда удивился! Как можно из сотни животных узнать потерю?! Все обошлось! Они ничего не заметили! А оленина — фигня! Если только на шашлык…

7 сентября 1988 г. Осень чувствуется. Ночью было уже минус 2,5. День, на редкость тихий и солнечный. Косяки гусей (маленькие и большие) потянулись на юг. До следующего лета!

14 сентября 1988 г. Сон становится явью! Во сне видел много снега и море, разлившееся до наших окон. Проснувшись, конечно, удивился совпадению! Благо, что вода не совсем подступила. Вот он, первый снег! Но постепенно снег превратился в ледяной дождь… Для непосвященных… Это переохлажденная вода, которая при соприкосновении с какой-либо поверхностью превращается в лед. Хуже не куда! Это самые отвратительные осадки! Куртка в течение нескольких минут обрастает ледяным панцирем. Идешь по льду, падаешь…Везде лед!

16 сентября 1988 г. Отправили на Диксон SOS. Вода поднялась на полметра! Нас отрезало от материка. Была коса, стал остров. Долбаный сон! Вертолет тогда не прилетел! Не все так просто! Да мы и испугаться не успели… Через двое суток все успокоилось и уровень воды опустился до своих постоянных значений. Наши потери… Две пустые емкости под солярку унесло куда-то в залив. Испугался, наверное, Фраиз Мирсаитович (начальник). А нам, наоборот, было интересно и забавно! Ходили с фотоаппаратом по периметру, снимали этот хаос. Это я про нас с Витьком… Сентябрь — это типа осень… Быстрый переход от лета к зиме. Снег то ляжет, то растает. Постоянные ветра и резкие перемены температуры. Работаешь в постоянном напряжении. За ночь можно несколько штормовых телеграмм отбить на Диксон. Никаких бортов и почты…

20 сентября 1988 г. Почти весь день сыпал снежок. Ветер утих. Под вечер тучи начали расходиться и с наступлением темноты небо озарили яркие звезды и полярное сияние! Наконец-то я его увидел! Жаль Пушкин его не видел! Он бы написал хорошее стихотворение. А я не могу передать это ощущение нереальности и удовольствия! Чувствуешь себя частью вселенной и забываешь о людской суете!

7 октября 1988 г. Сегодня у нас двойной праздник! День Конституции и полгода нашей жизни в Заполярье… Но спиртное решили поберечь до 7 Ноября. Позавчера разгрузили овощник. Много мерзлого! Капуста — так та полностью! Опять выпал снег. Ну теперь уж, думаю, наверняка!

14 октября 1988 г. С 12-го у нас в гостях московская комиссия. А сегодня утром вместе с нашим шефом их забрал борт на Диксон. Они нам с Диксона привезли щенка. Очень симпатичного! За ужином сообща решили назвать Рыпой (позывной нашей станции)… Теперь у нашего Яши с Бимом будет подружка! Куда веселее!

19 октября 1988 г. С утра после ночной вахты взял ружье в рубке и пошел в тундру на свою первую (персональную) охоту. Со мной пошел Витек — с карабином. Ему повезло! Убил зайца. А потом, вскоре, убежал на «срок»… А я, хоть и изрядно устал, гоняясь за куропатками и песцами, нисколько не пожалел о прогулке. День удался! Домой притащил две куропатки… Стрелял одним выстрелом по стае… Дробовик, однако… Одна сразу слегла, другая не совсем. Зачем-то добивал прикладом. Наверное, хотел сэкономить патроны. В результате сломал ружье! Клеили со Славиком потом… Благо, шефа не было!

Ноябрь — тоже месяц неспокойный! Снег уже лежит основательно, но сугробов пока нет. Ветер дует почти постоянно! Очень низкая облачность… Причем, кажется, что даже ниже, чем на материке! Если брать границы ярусов, то преимущественно мы фиксировали нижние значения. Как будто, ближе к небу! Так же со звездами… В редкие тихие вечера наслаждались цветным полярным сиянием. В это время года оно самое сильное! Иногда лежал на спине на снегу два часа, как под гипнозом… Благо, одежда (хохотун) позволяла. В тундру и на Енисей не выходили. В основном, в свободное время читали (было что) или общались в кают-компании долгими вечерами…

1 декабря 1988 г. Первый день «зимы»… Недавно напечатали кучу фотографий. В радиорубке есть небольшая комнатка. Там есть все для этого! Теперь будем отсылать направо и налево. Получилось неплохо! Жаль только, мало за лето фотографировали… Получили с Витьком в пользование участок к северу от станции вдоль Енисейского залива на установку капканов на песцов. Вчера поставили уже все капканы полностью. Получилось 18 штук. Заправили рыбой с душком. Заранее готовились…

2 декабря 1988 г. Олег Александрович (наш механик) где-то в кладовке нашел кинопроектор и кучу пленок с фильмами. Сегодня вечером смотрели «Злой дух Ямбуя». Бесплатно. С чаем. С бутербродами с маслом и рыбой… Было такое ощущение, что побывал в настоящем кинотеатре. Даже круче! Ну теперь будем крутить, по возможности, чаще…

3 декабря 1988 г. Ходили проверять капканы. Все занесены снегом после метели. Отметили «нападения» песцов на три штуки. Подлатали, освежили…Вернулись ни с чем. Вечером опять кинопрокат…

10 декабря 1988 г. Уже четвертый день стоит тихая погода. Температура упала до минус 30 градусов. Авось теперь песцы пойдут! А пока ничего… Вечером всей станцией отправили деньги через Диксон в Спитак на помощь пострадавшим от землетрясения…

Тогда это было общее горе! Наша страна была общей командой! Смерть не от старости всех очень сильно угнетала! Уже была война в Афгане, уже был Карабахский и Прибалтийский конфликт. Но мы тогда были еще прежними советскими. Родными и близкими!

Начавшийся развал Союза мы уже тогда немного почувствовали и на себе. Реже стали летать к нам вертолеты. Хотя, я думал, что так всегда должно быть. Но со мной рядом были серьезные полярники. Они заметили. Да и вести с материка были не очень. И новости по телевизору. По сравнению с основным населением страны мы еще чувствовали себя уверенно и уютно! И надеялись, что все эти проблемы скоро решатся и все забудутся…

15 декабря 1988 г. После длительного задува сегодня удалось проверить капканы. Принес первых наших двух песцов. Один был уже мертвый и, видно, не один день. Другой был живой. Когда я подходил, он на меня лаял! Не как собака! Как-то по-другому. С ним мне пришлось немного повозиться. Получил первые навыки их удушения…

Последняя декада декабря тогда выдалась ветреная и снежная! Запомнились ходки на метеоплощадку. В руке фонарь. Освещает впереди два метра снежного хаоса. Идешь по памяти. Потому что дорожек и следов нет. Уличный фонарь виден только за десять метров. Как-то снимали показания термометров и волосяного гигрометра, который очень часто приходил в негодность из-за разрыва волоса. Перед тем, как идти на срок, нужно было заранее смочить батист второго термометра, а значит на площадку нужно сходить два раза. До нее недалеко, всего сто метров. Но, блин! Это крутой аттракцион! Мало того, что солнца совсем нет и на обед идешь в темноте, держась за трос, тебя еще сбивает с ног ветер и забивает снегом глаза и дыхательные (хотя они под шарфом). До жилого дома тоже недалеко было. Всего 200 метров. Но иногда из-за метели на обед не ходил. Перед Новым годом все стихло. Но… Вечером 31-го прилетает борт с Диксона. Примерно часа за четыре до полночи. Привозит почту, какие-то подарки с управления. Мы выскакиваем встречать! Радость то какая! Я накинул пальто нараспашку, шарф. Даже шапку не одел! Просто штиль был конкретный! Как говорится — ничего не предвещало! Борт проводили. Подарки занесли. Почувствовал какой-то дискомфорт в горле. Глотать больно, охрип конкретно! Оказывается, температура воздуха в этот момент была минус 43 градуса! Фронт ушел. Облачность расступилась. Резко температура упала! Ну ничего! Остались живы! И в памяти осталось.

20 января 1989 г. Последнее время удовлетворяюсь сном и книгами. Работа само собой. Каждый день, как все остальные! Все слилось… Ничего нового! Так же по вечерам смотрим фильмы, общаемся допоздна. Ходим проверять капканы иногда. Не сказать, что скучно! Но, хочется чего-то нового! Полярная ночь грузит! Вот тогда в первый раз пришла мысль. Очень хочется домой! Соскучился по родным и близким, друзьям…

28 января 1989 г. Увидели солнце!!! Нам показалось, что оно поднялось даже довольно высоко! И если бы не облака над горизонтом, мы бы порадовались подольше! Никогда еще не было такой радости от встречи с Солнцем!

12 февраля 1989 г. Погода уже несколько дней отличная! Солнечная! Без заметного ветра. Вчера ходил на охоту. Прогулял часов 6. Погонялся за куропатками, проверил пустые капканы. Несмотря на нулевой результат, прогулкой вполне доволен! Будет ли еще такая? Вот только валенки «каши просят»- скоро совсем развалятся! В тот день я услышал тишину! Звенящую в ушах. Был под водой, был в горах Крыма и Кавказа. Такая тишина, наверное, только в космосе! Нашу механку было слышно километров за 10. Я дальше уходил.

14 февраля 1989 г. Вечером всей гидрометеогруппой перебирали картошку в рубке. Много выбросили. Чтоб с ума не сойти, нашли себе с Витьком занятие — изготовление печатей нашей станции. Нашли где-то резину. Обработали ее. Не один день ковырялись! Получилось вот что… Моя с оленем. С этого момента все письма маркировали.

1 марта 1989 г. Первый день весны был ознаменован очень высокой температурой — минус 8 градусов. По крайней мере, вот уже месяца 4 такой температуры не наблюдали! Зато ветер дует до 15 м/с. Только позавчера было тихо и минус 41,5. Сняли с капканов еще двух песцов.

8 марта 1989 г. Праздник прошел, как положено! Даже, по-моему, лучше, чем все остальные! Повеселили гости — ненцы! Прискакали они на оленях. Внезапно и без приглашения. Мы не успели даже по первой рюмке за женщин выпить. Только налили, и тут собаки забрехали… Первый гость только шапку снял и тулуп расстегнул. Сразу без церемоний забежал в кубрик и плюхнулся на первый попавшийся стул. С интересом оглядел праздничный стол, нашел полную рюмку (Славика) и с удовольствием ее выпил. Потом повернулся к телевизору и стал наслаждаться праздничным концертом. Нас за столом он, наверное, не видел — всего пять человек. Остальные трое выходили встречать. Кубрик затянуло ароматом тундры и мокрой собаки. Кое-кто из наших временно вышел на воздух, предварительно выпив свою рюмку… Были ненцы, к счастью, недолго. Приезжали с бартером. Ну и покушали и выпили заодно.

Весна тогда пролетела незаметно. Почти все готовились в отпуска. Начальник улетел в начале марта на конференцию, потом в отпуск, потом замену нам на Диксоне искал. Прилетел в начале июня. Никого не привез. Пока его не было, прислали только нового механика. Я тоже вылетел в отпуск по семейным обстоятельствам.

Эпилог.

Я больше туда не вернулся. Хотя было желание. В начале 90-х лавинообразно стали закрываться полярные станции. Сейчас осталось 8 из 38 Диксонского управления (бывшего).

Сопкарга еще жива, но штат уже сокращен. Да и природа над ней поиздевалась. Уже два раза строили новое жилое помещение на основе нашей бывшей рубки. Ну а наш большой и уютный жилой дом смыло в Енисейский залив. Жаль, что я поздно попал на Север и что все так быстро кончилось!

Собачьи истории.

По прибытии на полярку нас встречали не только работники станции, но и две большие и симпатичные собаки. Их звали Яша и Бим. Обниматься они конечно не лезли, но довольно активно виляли хвостами. Было очень приятно! Это располагало. Яшка был сторожилом станции. Приезжие рыбаки говорили, что ему, возможно, лет 20. Он застал еще то время, когда на нашей косе стоял ненецкий поселок. Может он тут и родился. Был он бежево-седого окраса. Морда постоянно улыбалась. Один глаз не видел, а другой плохо. Передние лапы не сгибались. Но это не мешало ему перемещаться по территории, просто не очень быстро.

 Бим — молодой пес. Похож на того Бима из фильма с Тихоновым. Наверное, поэтому его так и прозвали. Этот бегал везде. Мог и в тундру убежать сам километров за 10 зачем-то. Или с кем-то туда пойти. Но очень важно то, что он был глазами и ушами Яши.

Медведи и волки к нам не приходили. Песцы — да! Летом. Вокруг станции крутились. Если бы не Бим, они бы и в окна заглядывали. Смелые!

В основном лай собак обозначал приезд оленеводов или рыбаков. Раза два в месяц это точно бывало. Ну, еще гости с Диксона на вертолете. В общем, «звонок на двери» у нас стоял. Причем, звонил чаще заранее. Просматриваемость вокруг станции была очень большая.

Осенью нам с Диксона привезли такую же лохматую собачку-девочку. Полугодовалую. Она как то очень легко влилась в общий коллектив и поэтому на общем собрании мы решили назвать ее Рыпой (позывной нашей станции). Собаки ее тоже приняли. Особенно Бим. С Яшкой так не побегаешь по окрестностям.

Пришло время охоты на песцов. Сначала было все нормально или понятно! Есть песец, так есть! Нет песца, значит нет! Но позже в капканах стали попадаться разодранные тушки зверьков. После метели следов нет. Не понимали, что происходит. Кто их рвет? Но вот метель кончилась. Опять порванный песец! Вокруг большие следы собаки (ну не волка же!). Закралось подозрение. По возвращении на станцию Бим получал тушкой песца по чем придется. Кровь на морде и шерсти исключала его алиби. Оказывается, он вычислил наши путики и проверял близлежащие капканы так же регулярно, как и мы. А может и чаще. В общем, воспитать мы его так и не смогли. Хуже того! Он начал тягать по капканам и Рыпу. Это стоило ей в один прекрасный момент передней лапы… Все было, как всегда. Хороший день! Обычный собачий обход капканов. Но Рыпа позарилась на приманку и попала в капкан. Бим прибежал домой, конечно, ничего никому не сказал (или мы не поняли), а она простояла двое суток на месте происшествия. Когда ее освободили, лапа уже отмерзла. Хорошо, хоть сама жива осталась! Потом бегала на трех лапах, хотя на четвертую колотушку тоже наступала. Просто хромала. Потеряла 4 пястные кости. Ну, теперь на снегу мы четко видели следы Рыпы. На Бима она не обиделась. Даже наоборот! В начале весны они вместе рванули в Воронцово по берегу. Их там видели. 40 км от станции! Неделю их не было. Потом приперлись! Уставшие, но довольные.

Вот Яша не косячил! Просто, по своей взрослости попадал в неприятные ситуации. Однажды замело конкретно! Яшу на ночь предварительно запустили в холодный тамбур жилого дома. Неважно, кто запустил, запустил бы любой. Просто знали не все. Утро. Пора на смену. Позавтракав, ткнулся в дверь из теплого в холодный тамбур. Она не открывается! Постепенно, периодически толкая ее, понял, что метель забила снегом все пространство за дверью. Я не помню, чем мы откапывались. Возможно, вилками и ложками с кухни. Но мероприятие затянулось! Дверь открывалась от себя конечно! Нам нужна была только щель, чтоб пролезло тело. Там где-то наготове стояли лопаты. Все получилось! Потом нам нужно было открыть еще и основную входную дверь. Но там с лопатой было уже быстрее. Когда почти очистили холодный тамбур от снега, обнаружили тело животного. Это был Яша. Он дышал, но нервничал. Мы попытались его поднять, но он не вставал! Все вокруг почистили, а он не встает! Оказалось, он примерз боком к полу наглухо! С помощью ножа и ножниц операция по освобождению прошла успешно! Яше пришлось пережить половину зимы с «лысым» боком.

Р.S. Когда я улетал, всех троих обнял по очереди.

Полярная станция Марии Прончищевой (1982 — 1984 г.)

Прончищевой 1982 – 1984 г.

Отпуск 1982 года проходил по стандартной схеме — 2 недели дома, потом поехали к Черному морю погреться. В этом году еще решили заехать в Смоленск к родственникам моей жены. Мы заезжали в разные деревни. Нас с радостью встречали, но работы летом у всех много и нас через некоторое время привлекали помогать. Я побыл пастухом коров, овец, гусей и индюков. С индюками я общий язык не нашел и пришлось звать на помощь родственников. Потом я ворошил сено и от усердия сломал грабли и получил неодобрительный взгляд. Зато потом вилами с длинной ручкой я с ювелирной точностью забрасывал сено на чердак дома. Рядом с деревней было большущее поле  с растениями с красивыми голубыми цветочками, оказалось это лен. Вечером нас уложили на русскую печь спать. Сначала мне показалось слишком жарко спать на печи. Но через пять минут тепло от печи пронизало все тело, и сладкий сон сморил. Утром проснулись свежими и бодрыми, казалось, вся изморось в теле, накопленная за зимовку, растаяла. Хотя и проснулись слишком поздно. В деревне все встают с рассветом, а я с женой проспал до 7 часов. Видимо нас посчитали лежебоками. После знакомства со своими родственниками мы подались на море. Поехали в Абхазию. Я не могу долго находиться без дела и более 10 дней не могу выдержать бессмысленное лежание на берегу моря. Отпуск пролетел мгновенно, как один день, и вот снова нужно собирать чемоданы. Лететь одному на станцию желания никакого. В сентябре я полетел на Диксон. Перелет проходил по обычной схеме: Домодедово-Норильск-Диксон. Я вновь иду на Папанина 3, заселяюсь в комнату и иду в отдел кадров. В отделе кадров Великодный. Великодный огласил мне, что я направляюсь на полярную станцию Бухта Марии Прончищевой и почему-то добавил, чтобы я не претендовал на должность старшего гидрометеоролога. Пошел в общежитие обмывать свой приезд и встречаться с полярниками, и ждать борт на Челюскин.

Ждать борт пришлось долго. Только в начале ноября прилетел на Челюскин. Теперь жду борт на Прончищевой. На Челюскине появилась система «Экран» и можно было смотреть телевизор. Программа только одна — орбита 4. Это сборник из более менее интересных программ центрального телевидения. Я развлекался игрой бильярд и смотрел телевизор, тем самым приходил в себя после продолжительного ожидания транспорта в «музыкальной шкатулке» на Диксоне. Однажды смотреть телевизор стало тоскливо. Шло «Лебединое озеро» и разные классические произведения. Все  сразу заподозрили, что что-то случилось. Действительно, объявили на следующий день, что умер Леонид Ильич Брежнев. Стало как-то тоскливо, все ходили и думали, что будет завтра… Познакомился с Виктором Калининым. У него необычный цвет кожи — синеватый. Он работал в смене радистом.

И вот свершилось, меня забрасывают на станцию. Полет продолжался не долго, и вот сделав круг, Ми-8 сел не далеко от станции. Меня встретил начальник станции Стас Астахов. Мы друг друга хорошо знали — вместе учились на Курсах полярных работников. Стас взял почту и помог мне с вещами, показал комнату, где я обосновался и придется работать 1,5 года. Стас работал с женой Людмилой. Механиком был Алик Петров и поваром Вера Петрова, гидрометеорологом работал Слава Поддубский. Так что все для меня знакомые лица, кроме, конечно, Славы.

На станции все располагалось в одном доме – радиорубка, гидромет, кухня, кают-компания, душ и жилые комнаты. В дом можно войти с разных входов. С одной стороны идем на метеоплощадку, а с другой стороны в механку. Программа наблюдений типичная — по метеорологии со снегосъёмкой и полная по гидрологии. Я сразу заступил на вахту. Стас показал, что где находится и как включается. Работали на «дрыге». Из арсенала радио был Паркс, Р807 и Полоса-2. Отопление от форсунки АФ-65.

Ребята уже начали сезон охоты, и каждый имел свой участок. Мне достался участок на другой стороне бухты Марии Прончищевой. Несмотря на ноябрь, Стас предостерег меня, что бухта из-за сильных приливных и отливных явлений может еще не замершая. В чем я немедленно убедился, пытаясь перейти бухту для ознакомления с охотничьим путиком, разбросать приваду и открыть капканы. Идя на ту сторону в неизвестность (я же не был ни разу на той стороне), на середине пути стал прощупывать лед на крепость, и не напрасно. Провалился одной ногой, и пришлось возвращаться обратно. Лед встал только в конце ноября. Много капканов пришлось ремонтировать и ставить новые. Путик по берегу был около 7 км и через бухту 2 км. Получается, бегать всего прошлось 18 км примерно через каждые 3 дня. Так начались мои трудовые будни на полярной станции.

Насчет Петровых я погорячился. Петровы приехали только осенью следующего 1983 года. Меня сразу назначили старшим гидрометеорологом. Людмила Астахова с удовольствием сняла с себя это бремя. Тем более, что она еще работала за повара. Кроме нас в районе бухты Марии Прончищевой работали 2 охотника промысловика — Пчелин Володя и Васин Виктор Иванович. В 100 км от станции на мысе Цветкова работал еще один промысловик — Володя Неупокоев. Пчелин поставил свой балок в 7 км от станции, Васин  построил свою избу в 28 км от станции, мористее в 60-х годах. С Владимиром Пчелиным мы встречались довольно часто. Просто он был рядом и заезжал за всякой всячиной. К моменту, когда я приехал, Володя находился один, без жены. Свои постройки он часть построил, другие привез на вездеходе из Хатанги своим ходом. У него довольно большой арсенал техники — вездеход, буран, трактор и катер. Человек он увлеченный, занимается лечебными травами и содержанием в них микроэлементов. Перешёл на вегетарианское питание и рассказывал, как на него это действует. Однажды он пообедал у нас и говорил, что нашей пищей отравился. Сначала от отсутствия белковой пищи был упадок сил, но потом организм приспособился и, после каш, начинался прилив сил. Наверное, привирал. Кроме этого он занимался историей — особенно в период после революции, 22 – 40-е годы. О Володе мы мало что знали. У него была семья, 3 детей. Что-то его связывало с тюрьмой. То ли сидел, то ли там работал. Вот и все. Да мы и не спрашивали, если захочет, расскажет. Путик его около 100 км и по маршруту он ездит на тракторе ДТ-75. Отопление в балке от буржуйки, а освещение от керосиновой лампы и свечей.

Другой охотник-промысловик, Васин Виктор Иванович, заезжал к нам по мере необходимости, но очень редко. У него один балок и ледник. Сейчас из техники у него буран (раньше держал упряжку собак) и лодка. Путик у него тоже более100 км и через каждые 30 км стоит не большая постройка для отдыха и обдирки песца. У него стоят капканы и местами «пасти». Пасти это типа капканов для ловли песца. Устроены так, что если песец полезет за привадой, то его придавит бревном. Васин стал охотником довольно давно. Как он рассказывал, его забросили самолетом Ан-2 намного севернее с тремя собаками, продовольствием, палаткой и без связи. Первый год он ловил песца и весной строил из плавника домик. Все время его донимали медведи. Просто проходу не давали. Пришлось перебраться поближе к бухте Марии Прончищевой. Хотя причина еще одна была. Однажды зимой что-то произошло в море Лаптевых — льды ходили ходуном. Весной (примерно 65-67-ом году) вдруг я не обнаружил ни одного животного в море — ни нерпы, ни моржей, ни лахтака, ни рыбы. Как-то сразу, за весь год, ничего. Что это было, оставалось только гадать. У него тогда уже была упряжка собак. Из собак выбирал самых умных и сильных. Если что-то в собаке не нравилось, он ее не щадил. Это спасало ему неоднократно жизнь. Так, например, он ездил в гости к другому охотнику и неплохо отметил встречу. Поехал обратно и попал в метель. Собаки не только привезли его обратно, но если он выпадал из саней, ждали, когда он вновь залезет в сани. Это, он говорит, редкие собаки делают. Несутся сломя голову и не следят за хозяином. Важно тут вырастить умного вожака. Ну, а если он выпускает их на медведя, то мишке несдобровать — разорвут. Были и отрицательные моменты. Однажды он запустил в балок собак, и они видели, как я обдирал песцов. На следующий день поехал по путику, а пойманные песцы без шкуры. Собачки решили, видимо, ему помочь. Тут они конечно огребли по полной и некоторых пришлось пристрелить. Что интересно, Виктор Иванович коренной москвич и мечтал стать охотником.

Неупокоев охотился далеко от нас и приезжал только на Новый год. Я не знал про охотников и в ночь на 30 декабря 1982 года пошел на метеоплощадку, и вдруг у соседнего подъезда дома увидел, что то белое шевелится. Я передернул затвор и услышал что-то на незнакомом языке. Думаю, откуда здесь появился человек. Потом выяснил, что каждый год собираются охотники на Новый год у нас на станции. Это прибыл с со своей собакой Неупокоев Володя. Спросил Владимира, что он сказал мне, когда я передернул затвор карабина. Я, говорит Владимир, сказал что бы ты не стрелял на якутском языке. Владимир не очень любил местную власть в Хатанге, так как с его слов они его раскулачили — конфисковали вездеход, который Владимир собрал собственными руками. В связи с неравномерным ходом песца, Владимир ловил 2 года на мысе Цветкова, а когда песец не идет, улетал в Якутию ловить соболя. Войдя в в кают-компанию, сразу подошел к бюсту Ленина и сказал: «Что? Прищурился Ильич?» Мне это сильно не понравилось. Мы тогда еще верили в компартию и незыблемость наших бывших руководителей, не смотря на осуждение культа личности.

Немного истории. Полярная станция Бухта Марии Прончищевой построена 01.09.1931 года. Использовалась, как я предполагаю, геофизиками до 1935 года, потом передана в ведение Диксонского района. Кроме служебно-жилого дома на станции есть баня, механка, склады и ветряк с аккумуляторной. Ветряк и баня давно не работают. Ветряк вроде в целости, но генератор и аккумуляторы видимо свое отработали и поэтому лопасти застопорили. Баня не работает из-за сложности нагрева воды. Нужно разогреть печь, натопить воды. На это может уйти целый день, много дров или угля, так как баня большая. Поступил проще – сделали душ в доме, которым можно пользоваться любой день. В доме сделана лестница на чердак и там мы развешивали белье после стирки. Чердак был большой и просторный. Станция работала от дизелей с генераторами постоянного тока. Недалеко от станции стоит большой крест, огражденный цепями. Я думал, что это могила Прончищевой, но Стас сказал, что это могила боцмана, который погиб во время навигации. Он выпал с понтона и его сильным течением понесло в море. Вытащить боцмана из воды не успели. В следующую навигацию моряки установили крест. Имя боцмана я уже забыл. С этим течением, в котором погиб боцман, и мне придется потом побороться. Могила Прончищевой находится в устье реки Оленек и как потом выяснили имя Прончищевой не Мария, а Татьяна. Не правильно расшифровали картографы надпись на карте м.Прончищевой. Недалеко от станции, 1,5 — 2 км на юг, находится пресное озеро. Мы в летнее время там набираем пресную воду, а весной по первым проталинам бегаем ловить гольца. На севере от станции находится моржовая коса. Свое название оправдывает, моржей там действительно много. Иногда вся коса забита моржами. На другом берегу бухты, в 5-10 км, видны горы Бырранга. О горах писал фантаст Леонид Платов, и поэтому нас тянуло к горам, вдруг что-то увидим интересное. Например, горных баранов, незамерзающие реки, оазисы с деревьями и своим микроклиматом.

Охотник Васин, например, рассказывал, что в горах зимой действительно видел незамерзающие родники. Я, конечно, в удобное время сгонял к горам и поднялся на одну из них, но ничего примечательного не обнаружил. Гора состоит из мелкой щебенки, и подниматься не просто. На станции до моего приезда неплохо поохотились. На складе были бочки с замороженной дичью, много оленей, красная и белая рыба. Красота. Стас рассказал, что летом на том берегу бухты увидел просто тьму оленей. Быстро перебрались на лодке и настреляли 15 штук. Старались выбирать оленей с хорошими рогами. Опасались только, чтобы олени с перепугу их не затоптали. Рыбу привозил Васин и Пчелин. Гусей и куропаток били из скрадка весной на берегу. Гуси — гуменник, чугунок и серые гуси. Дичь не ощипывали, так в пере и заливали в мороз водой для консервации, так как ледника не было. Когда нужна была дичь, ее вырубали изо льда. Кроме того Людмила собрала ведро щавеля. Можно было еще собирать грибы. Благо ядовитых в Заполярье не бывает, но они такие водянистые, что собирать нужно много — с одного ведра только на одну жарёху наберешь. Время ускорилось и, вот хоть я и ожидал, но пришла телеграмма, что у меня родился сын в начале февраля. Я был рад, и все поздравляли меня. Выехать не представлялось возможным. Пришлось продолжить работу и охоту. К нам раз месяц прилетали Ан-2 с почтой. Я ждал писем с фото сына. Летчики прилетали с почтой и просто так — поиграть в бильярд. Дело в том, что командира Ан-2 наши обыграли и теперь они регулярно прилетали, чтобы отыграться. Иногда прилетят и никто не выходит. Подходим, а там чуть живые члены экипажа. Думаю про себя, как долетели, непонятно? Пришло время, и мы готовы были сдать свой улов пушникам. Прилетел знакомый Астахова пушник Рибковец. Разложили песцов по сортам, получили в среднем по 30-80 рублей за песца. Из АН-2 вытащили одежду, обувь и всякое разное и мы выбрали, что нам нужно, заказав на следующий год необходимый товар. Солнце поднимается все выше и уже прилетели пуночки, пришло время охоты на куропатку и нерпу. Оставшихся песцов вывешиваем на солнце для отбеливания.

Весна будоражит и придает сил и энергии. Первым делом побежал за куропатками. Наши собачки при слове охота и гулять от тебя не после этих слов не отходят. Прошелся с ними вдоль берега и понял — поохотиться не дадут. При появлении куропатки летят сломя голову, команд не слушают и пугают дичь. Тоже самое происходит на льду, когда охотишься на нерпу. Поэтому в следующий раз я заманил их в механку и запер там. Каково же было мое удивление, когда они через полчаса принеслись ко мне. Пришлось провести ускоренные курсы понимания моих команд. Собачки учились быстро и через 10 минут уже ползли за мной. Но вот прозвучал выстрел, и всех их как подменили, никаким командам не подчиняются, всю дичь разогнали. Убитую куропатку еле отнял. Так ходил несколько дней и рассказывал им, как нужно себя вести на охоте. Они внимательно слушали, командам подчинялись, как бы соглашались со мной, и это опять до первого выстрела. Куропаток все же стали мне приносить. А вот на нерпу их все же лучше не брать. На кухне появилась свежанинка — куропатки и печень нерпы. Куропатку легко бить — она подпускает на 5 — 10 метров. Часто куропатку защищает куропач. Он бросается на выстрел и изображает подранка и уводит от куропатки. Куропач чрезвычайно живуч и приходится несколько раз стрелять. Хорошо охотиться на куропатку с мелкашкой, но тут нельзя забывать про медведя. Поэтому приходиться брать ружье и в патронташ вставлять пару патронов с жаканом. Так насчет собак. Я спросил, кто выпустил собак из механки. Сказали, никто не выпускал Я пошел в механку, а там две двери насквозь прогрызены. Надо же, как на охоту рвались.

Между тем, на станции ввели новое правило по написанным замечаниям при проверке метео и гидрологии. Нужно было составить таблицу, в которой выставлять баллы каждому гидрометеорологу. По этим баллам подсчитываются проценты для начисления премии. Целью этого мероприятия считалось улучшение качество работы. Я к этому отнесся спокойно, а вот Слава Поддубский расстраивался, если много замечаний написано. Однажды даже мы с ним сцепились. Получилась борьба. Я как раз был с ночи, да и Слава, конечно, физически крепок был. Пришлось повысить голос и заставить отпустить меня. Со Славой у меня получилось соперничество. Так мы постоянно играли в шахматы, шашки. Слава постоянно проигрывал. Так продолжалось много месяцев, но однажды я все же зевнул фигуру и проиграл. Что тут началось, он бегал по станции и кричал — я выиграл, я выиграл в шахматы. Потом вылез на наш «куст» и там всем хвалился, что он у меня выиграл. После этого случая, конечно, мы в шахматы не играли. С появлением проталин на озере я ходил на озеро ловить гольца. Тут же подключился Слава и, если он поймает на 1 — 2 рыбешки больше, бегает и хвалится, что он поймал больше рыбин. Потом над озером стали летать утки и мы уже бегали на озеро с ружьем. Вдруг подстрелим уток. Утки так неожиданно и быстро пролетали, что мы не успевали их подстрелить. Лучше получалось, когда мы сидели в скрадке с установленными недалеко профилями гусей. Я все задавался вопросом — почему профилей не четное количество? Ответ оказался простой — пролетающие гуси ищут пару и когда видят, что профилей не четное количество, снижаются и некоторые садятся. Сидя в скрадке после вахты, мы частенько там засыпали и пропускали подлет гусей. Интересный случай с охотой на гусей рассказывал Слава. Он поехал к охотнику и там, в скрадке, ждал прилета гусей и заснул. Проснулся он от гогота гусей и когда открыл глаза, то увидел перед носом лапы гусей, как стоп сигналы. Ружье он схватить не успел, но успел схватить за лапы двух гуменников. Гуси он неожиданности обделали Славу, и он потерял зрение — очки его были замазаны гусиной неожиданностью. Гуменники вообще-то сильные птицы и, надавав Славе по ушам крыльями, они вырвались и улетели. Мы, кто слушал, надорвали животы от смеха. Слава, говорили мы, отсмеявшись, ты бы все же хоть одного схватил, а то ведь двух умудрился схватить. Потом к нам приехал Пчелин и предложил съездить на рыбалку к озеру Васино. Мы конечно согласились. Озеро было расположено на другой стороне бухты в 15-20 км от станции. Видимо все раньше туда ездили. Захватили бочки, рыболовные принадлежности и рванули — солнце ярко светило, был ясный день. Приехали относительно быстро. Стали искать место, где будет клевать рыба. Казалось, рыбы нет. Я подошел к проталине — лед до 2 метров, пригляделся и увидел огромное количество рыб, стоявших около проталины. Я бросил блесну и давай таскать одну за одной. Крючки на блесне были без цевья, чтобы не тратить время для снятия рыбы. Я всем кричал, что тут тьма рыбы. Необычный азарт навалился на меня. Вокруг орали чайки, но я на них не обращал внимания и напрасно. Через полчаса я оглянулся, а выловленной мною рыбы не было. Чайки вытаскивали рыбу прямо у меня из-под ног. Пришлось взять ящик и бросать рыбу туда и отгонять прожорливых чаек. Голец был не крупный, почти как атлантическая селедка. Мы наловили почти 100 литровую бочку рыбы и уставшие отправились обратно. Тут как раз мне рассказали, как прошлый раз они ловили рыбу. Также, только с Пчелиным и Астаховым был Алик Петров. Когда стали ловить рыбу вдруг на пригорках озера появились волки. Они подошли большой стаей и, как солдаты, стали нас окружать. Мы схватили карабины и встали, оторвавшись от рыбалки. Тут волк издал какой то звук и вся стая мгновенно исчезла. Видимо стая волков приняла нас за оленей. Рыбы наловили в прошлом году больше и крупнее.

Мы со Славой с переменным успехом бегали между сроками на озеро ловить гольца. За смену получалось выловить 7-10 штук. Изредка что-то клевало такое, что 1 мм леску рвало, как тонкую нитку. Неожиданно нас со Славой ждало испытание. Людмила Астахова вдруг заявила, что ей надоело работать на кухне и теперь это нагрузку любезно уступает нам со Славой. Мы согласились попробовать свои силы в течении месяца каждый. Первым пришлось работать на кухне мне. Я сразу составил меню на месяц и старался так, чтобы меню не повторялось. Это сделать было не сложно, тем более, что продуктов и добытой дичи было достаточно. Выпечка хлеба меня не пугала. Но однажды я все же сходил к Пчелину за белой рыбой. Когда я вернулся на станцию, на дверях кухни висела табличка «ушёл на базу». Посмеялся. Конечно, и накладки случались. Готовил азу по-татарски и не мог понять, почему картофель в блюде сырой спустя 40 минут. Скоро ужин, а блюдо не получается. Оказалось, картофель не надо было закладывать одновременно с солеными огурцами. Сначала картофель, а потом огурцы. Да еще сковорода оказалась мала для этого блюда. К ужину едва успел. Также делал блинчики и пытался сделать тесто, а у меня почему то получались в тесте комочки. Мешал, мешал и не получается и тут этот процесс меня достал, я схватил кастрюлю с тестом и швырнул ее в стену, высказывая всякие не печатные слова. На шум прибежал Слава, успокоил меня и из этого же теста мы вместе испекли нормальные блинчики. Время моего дежурства походило к концу, и Слава попросил меня еще один месяц подежурить, а то он боялся опозориться. Я согласился. На завтраке, обеде и ужине все старались не критиковать мою готовку, так как догадывались, что им самим придется встать за плиту. Так вышло с шашлыком, который я готовил на кухне. Подготовил мясо, лук, добавил уксус. Вроде все нормально. Пожарил и стал пробовать. Обнаружил, что с уксусом переборщил. Ужин уже близко. Решил исправить положение пищевой содой. Она, конечно, помогла, как сыпанул, так даже крышка приподнялась. Стали есть и говорят, что шашлык какой-то пресный. Я спросил – «Вам что? Не нравится?» Все хором ответили, что все замечательно, почувствовав в моем вопросе угрозу. К концу 2-го месяца я, конечно, освоился, и мне даже понравилось готовить. Конечно, готовке помогали консервы — борщ, рассольник и другие полуфабрикаты. Сделал бульон и только добавляй готовые консервы. Труднее было с сухой картошкой, луком, морковью и яичным порошком. В конце поварской нагрузки я даже испек  торт «Наполеон». Помог былой опыт, когда я помогал жене на кухне на полярной станции  Исаченко и Виктория. Тем временем наступало лето. После вахты мы ходили гулять по окрестностям. Первым делом я пошел к моржовой косе. Там нужно было посмотреть, есть ли на ней моржи. Нам нужно было заготовить на следующий охотничий сезон 1-2 моржа для привады. Меня интересовали клыки моржей. Говорили, что клыки могут достигать 1 метра. Я подошел к косе и увидел много моржей, около 100 особей. Над лежбищем витал какой-то дымок. Когда я подошел, то почувствовал зловонный запах от моржей. Подходил к моржам близко на 1-2 метра, но больших клыков не видел, максимум 30-50 см. Я брал с собой кинокамеру с 8 мм пленкой и снимал лежбище. Я сказал, что на косе моржи есть. Завели  трактор и поехали за моржами. Убили двух, привезли на станцию и сразу разделали, так как позже, на морозе, это сделать будет не возможно. Резали тушу ножами и оттягивали шкуру трактором. Вытащили печень. Печень где-то в размер тазика. Говорили, что печень несъедобная. Слишком богата витамином А. Возможно потерять зрение на несколько дней. Так говорили, но мы ели и никаких изменений в своем здоровье не заметили.

На станцию прилетели после отпуска Петровы Алик и Вера. Астахов предложил мне остаться за него на время отпуска и рассказал мне, что нужно делать. После этого назначения мои отношения со Славой стали натянутыми. Он перестал мне помогать в выполнении соцобязательств и разнообразных текущих ремонтах. Потом к нам прилетел еще гидрометеоролог Юра Онищенко. Астаховы улетели в отпуск, а я остался рулить.

После отпуска прилетели Петровы Алик и Вера. Также штат пополнился еще одним гидрометеорологом — Онищенко Юрием. Работа шла своим чередом. Юрий быстро влился в коллектив. Но работа на метео ему не очень нравилась из-за множества замечаний по работе. Ну, как говорится, забудьте все чему вас учили на Курсах и принимайте то, чему учат на работе. Алик и Вера Петровна также с удовольствием принялись за работу. Лед в бухте стал постепенно таять, и остались одни стамухи. Мы попробовали ловить сайку и, о чудо, понемногу, но на жареху ловили. Рыбка как раз пряталась под стамухами. Юра попросил помочь установить антенну для трансивера UW3DI. Антенну, проволочный квадрат, натянули между домом и механкой. Она висела низковато, но все к ней постепенно привыкли. Однажды Юра пригласил к себе в комнату и показал свой трансивер и спросил, было бы мне интересно работать в эфире. Меня, конечно, это увлекло, и я ушел в освоение радиолюбительской науки с головой. Я рассказывал Юре о работе метеоролога и гидролога, а Юра рассказывал про основы радиолюбительства. Меня поразил тогда рассказ Юры о том, что они на коллективке передавали и принимали на трансивер фотографии с эфира. Мне тогда казалось, что это невероятное чудо какое-то. Ну как это возможно? Через несколько дней меня невозможно было оттащить от трансивера. Прохождение было прекрасным, и я работал со всем миром. Особенно многословными оказались японцы и финны. К сожалению, английским я не владел и словарь совсем не помогал, поэтому на многие вопросы иностранцев я ответить не мог. Работал я конечно позывным Юры UA0BDV. Одновременно готовил документы для получения своего  позывного. Чертил блок схему своего трансивера. Все отправил на Диксон Виктору Васильеву на коллективку UZ0BWL, UA0BBP. Первое время спать некогда было. Работа в эфире затянула меня.

Алик и Стас тем временем следили за противоположным берегом бухты в бинокль. Они следили, появятся ли там олени. Но за все лето олени так и не появились. Охотились на дичь. Убили несколько серых уток. Утки оказались очень приятные на вкус после приготовления. Вера Петровна показывала класс на кухне. На станцию приезжал Пчелин, рассказывал про травы и взял старые энциклопедии для изучения. Привез немного сига. Рыбалка у него не очень, а ведь ему нужно сдать 1 тонну рыбы. Ловит еще в озерах гольца. Говорит, там рыба не пуганная и крупная. Алик ездил за водой на озеро и по пути в колее видел 2 зайчат. Пришлось подождать, пока они убегут.

На озере около станции лед сошел, и я пробовал ловить гольца на блесну. Но сколько не закидывал блесну, так ничего и не клюнуло. Ходил в гости к Пчелину. По пути нашел капкан на медведя. Видимо кто-то из старых охотников-промысловиков установил. Капкан в диаметре где-то 50 — 70 см, а по дужкам торчали шипы. В раскрытом виде чем-то похож на листки росянки. Как его раскрывать, не ясно. Вдруг сработает, тогда сам в него попадешь. Капкан прицеплен  цепью к большому бревну. По пути попадались разнообразные цветы — желтый мак в мохнатых коричневых коробочках, новосиверсия, радиола розовая, камнеломки, лисохвост, кислица, разноцветные цветочки типа «анютины глазки» и другие. На островах такого разнообразия растений нет. В этом году на Прончищевой один день был удивительно теплым, +25 градусов по Цельсию. Сразу с теплым потоком принесло много насекомых, даже стрекозы прилетели. Залетели к нам стрижи, вороны и другие птицы. Но с уходом тепла тут же все улетели. Не успел улететь стриж, и мы пытались его выкормить, но насекомых никаких не было, и стриж умер. У Володи задержался не долго. Пчелин сказал, что нашел несколько бивней мамонта и принесет, когда выкопает их из мерзлоты. Так же рассказал, что изучая энциклопедию, нашел группу людей умерших в одно и тоже время. Из этого можно сделать вывод, что их расстреляли в 37 году. В новой энциклопедии этих сведений уже нет. Впрочем, я ему поверил, и проверять не стал. Обратный путь показался короче, так как я все время думал о культе личности 30-х годов. Мне повезло, погода стояла прекрасная, и я наслаждался видами тундры и окружающего животного мира. По пути попадались песцы, которые не боялись людей и с интересом останавливались и также рассматривали меня. Медведей, росомах и волка не видел. Но это не значит, что их не было. Возможно, они за мной наблюдали и благоразумно скрывались. Благополучно добрался до станции и вечером заступил на вахту. Утром, выходя на синсрок, увидел в окно волка. Видимо он шел к нашей собаке. Я замер. Оружия под рукой не оказалось и, как только я пошевелился, волк тут же исчез. По расцветке он был рыжий, под цвет тундры, и размером побольше наших собак.

В период ловли песца пробовали поймать волка, но что бы мы не предпринимали, волка не поймали ни разу. Рассказывали, что несколько лет назад молодой волчонок попался, но это случайность. Голодный волк много раз подходил к капкану и очень осторожно когтями подкапывал его, но после этого оттаскивал в сторону. А мы и вываривали капканы и мазали привадой, накрывали тонкой коркой наста и, все равно, волк в капканы не попадался. С голодными волками нам еще приходилось сталкиваться, но про это позже расскажу. Лето приближалось, и в тундре кипела жизнь. По холмам, как пеньки, сидели полярные совы. Они охотились на леммингов, куропаток, куличков, пуночек и другую живность. Одна из сов жила у нас в тамбуре. Появилась она, когда заканчивался сезон охоты. Совы почему-то стали лезть в капканы. По какой причине, не ясно, может за привадой или лемминги лазили, не понятно. Факт тот, что они попадали в капканы и какие-то улетали вместе с капканом, другие погибали, а иногда с поврежденной лапой улетали. Вот одну, с перебитой лапой, я принес на станцию. Сова была большая, белая в черную крапинку, с размахом крыльев до 1 метра. Вера Петровна взялась лечить и кормить сову. У совы желтые, круглые глазища. Первое время шипела на нас и есть отказывалась. Со временем к нам привыкла и стала есть сырую говядину с удовольствием. Начальник станции подумал и решил, что без одной лапы сова погибнет, и содержать ее на станции тоже не было смысла. Поэтому он сказал Славе, сделать так, чтобы она долго не мучилась. Слава утречком надавал сове по башке ручкой ножа и сова вроде окочурилась. Утром Вера Петровна, видя сову в таком плачевном состоянии, отпаивала ее мумием и сова к вечеру оживала. Следующим утром все повторялось по новой и вновь Вера Петровна лечила бедную сову. Так продолжалось, наверное, дней 5, а потом мы на веревке стали выпускать сову на улицу. Как-то раз она отцепилась и улетела на свободу. Дальнейшая судьба нам не ведома. Кроме совы у нас появился горностай. Поселился он в продовольственном складе и потихоньку таскал к себе в нору рыбу. Куда бы мы рыбу не прятали, даже к потолку подвешивали все одно он туда добирался. Горностай не большой, где-то см. 30 с хвостом и лимонного цвета (летний окрас). Кончик хвоста, конечно же, черный. Как-то я застал его за перетаскиванием рыбы. Рыба была побольше горностая и никак не лезла к нему в норку. Как же он верещал на меня, что я мешаю ему. Потом мы решили запустить животину в дом и тут же пожалели об этом. Горностай перевернул все вверх дном. Выкопал все посадки огурцов. Все что мог, погрыз, и выгнать его было очень сложно. Он прекрасно прятался и знал каждую щель в доме, да вдобавок к тому еще и кусался. С большими усилиями выдворили его и, наконец, вздохнули свободно. В середине лета горностай куда-то убежал и больше не появлялся. К охотнику прибегало побольше горностаев, и он говорил, что охотился на них — ставил 1 номер капкана. Как же их обдирать? Сколько нужно поймать, чтобы сшить мантию или что-то еще? Мне прямо жалко этого юркого зверька. Лето было в разгаре — июль и снова  проблемы с футштоком. Штормами и волной футшток разбивает, приходится забивать трубу в грунт и определять с помощью нивелира поправку к отметке по измерительной рейке. Потом проверяем все реперные точки на станции. Измерить уровень моря во время волнения моря весьма не просто. Нужно взять примерно 3 измерения в верхней точке волны и 3 нижней. Вычислить по этим измерениям среднюю величину. А если волна под 2 метра? Проблема. Нужно делать специальное устройство, которое гасит колебание волн. Но никто этим не замарачивается — измеряем примерно. На станции жизнь идет своим чередом. Алик занимается в механке, остальные ремонтом, покраской построек и ремонтом уличной метеорологической аппаратуры — ИВО, метеобудок, анеморумбометра, флюгеров с легкой и тяжелой доской. Интересно, когда Алик разбирает технику — все что разбирает, кладет строго друг за другом  и потом также собирает, чтобы что-нибудь не перепутать. Алик пред каждой поездкой на катере проверяет лодочный мотор в бочке с водой, поэтому с двигателем у нас не было никаких неприятностей. Мне нравится наш катер. У него есть тент и в шторм он закрыт от волн. Я потихоньку стал осваивать катер и лодочный двигатель. Первый раз сгонял к охотнику Пчелину. Правда, погоду выбрал не очень хорошую — волна около 1 метра 4 балла, а по всемирной морской шкале волнение в 3 балла. Добрался быстро, с ветерком, точнее с вихрем. Закрыл тент и мне и волнение 4-5 баллов не страшно. Володя показал свои владения и бивни, которые откопал в тундре. Рассказал свою идею по ловле песца. Он решил сделать так, чтобы пойманный песец вместе с капканом подвешивался вверх. Для этого он расставил по путику бочки, срезанные на 1/3. К бочке крепится деревянный брус и через блок идет трос к капкану. Песец попадается, дергается и капкан через противовес поднимает песца вверх. Тем самым песец быстрее замерзает, не отгрызает себе лапу и уловистость повышается. Обсудили детали, и я попробовал отчалить от берега. Но не тут-то было. Лодка большая, а у берега волна выше, да и ветер как раз встречный. Пробую отчалить, но не успеваю отгрести, чтобы завести мотор. Я уже было отчаялся. После 4-х попыток .катер вновь выбросило на берег. Но все же набрался терпения, попробовал еще раз, успел завести мотор и двинулся в сторону станции. Вода холодная и я промок до нитки, но одновременно вспотел, пока разгонял катер в море. Пока дошел до станции высох. Потом уже в хорошую погоду решили с Юрой Онищенко сгонять к Васину. Я уже, как опытный мореход, показывал и рассказывал Юре об окружающей местности, ориентирах и о катере. Подходя к моржовой косе, пришлось взять в руки карабин. По пути около катера то и дело выныривали любопытные моржи, лахтаки и нерпы. Морж с легкостью может перевернуть или потопить наше судно. Поэтому и схватил карабин. Но косу прошли благополучно и добрались до охотника относительно быстро. По пути добыли одну нерпу, которую охотник у нас забрал на приваду. Правда, избушку охотника не сразу увидели. Во-первых, потому что никогда с моря не заходили, да и вообще никогда у него не были. Изба слилась с окружающим ландшафтом и только по рассказу охотника мы знали, что изба находится в устье реки, вытекающей в море. Васин не удивился нашему появлению. Провел экскурсию по своему хозяйству. Собаки у него не было, а вот на нашу собаку ругался, за то что она гоняла куропаток на его участке. Куропатки у него паслись, как куры, и он их не трогал. Изба вроде не большая, обтянутая шкурами оленей. Также изба утеплена шкурами и изнутри. Наверное, поэтому у него в избе очень тепло и достаточно было бросить в железную печку одно поленце, чтобы стало совсем жарко. При входе в избу небольшой тамбур, а потом вход в балок. Внутри посредине стояла печка железная, стол и большая кровать. Освещение от керосиновой лампы. Рядом с балком у охотника находился ледник, который оказался довольно-таки глубоким и просторным, с двумя крышками утепления. Васин также показал место, где охотится на волка. Около избушки он сделал лавочку, на которой он сидит и поджидает волка. Вокруг тишина. На расстоянии 200 — 300 метров у него стоят вешки для точной стрельбы. Таким образом, он уже добыл 2-х волков. Зимой он пытался избавиться от росомахи. Она разоряла капканы и не давала добывать песца. Каждый день он прятался и ждал, когда росомаха пойдет по капканам. Но это очень хитрая зверюга. Все же дней через 10 удалось ее убить. Все это происходило в полярную ночь. Интересно он рассказывал про песцов. Он много лет ловит песца и говорит, если песец сидит и ждет своей участи, и не бросается на тебя, мне становится его жалко, и я его отпускаю. Виктор Иванович угостил нас чаем и передал на станцию оленину и белую рыбку. Мы помчались обратно, пока погода позволяла.

И вновь — температура по срочному термометру, максимальному и минимальному, гигрометр основной, запасной, засечка на термографе, гигрографе, температура напочвенных термометров, видимость, осадки, облачность, высота нижней кромки, направление и сила ветра, давление, засечка на недельном барографе, уровень моря, соленость, волнение, а зимой толщина льда. И так каждые 3 часа, каждый день, месяц и годы. Такова работа гидрометеоролога — наблюдение. Летом к нам залетела группа с Диксона — стоматолог и другие  начальники с проверкой и для ознакомления со станцией. Особенно вовремя прилетел стоматолог. Оказалось у многих болели зубы. К сожалению, лечить он не мог, а удалить, пожалуйста. Мне нужно было удалить аж 2 коренных зуба. Пошел удалять первый. Врач удалял с помощью экстрактора — типа отвертки с ручкой, как у штопора. Зуб вылетел, и я боли не почувствовал. Потом пошли женщины и так кричали, что удалять 2-й зуб уже пропало желание. Второй зуб пошел не так легко и, конечно, было больновато. Стоматологу подарил зуб моржа. Тем более он коллекционировал зубы разных животных. С зубной болью на станции проблема. Санрейс по этому поводу обычно не вызывают. Пробуют сами пассатижами вытаскивать. Я попробовал, но как бы ни болел зуб, вырвать его мужества не хватило. Володя Пчелин говорил, что больной зуб лечил серной кислотой. Берешь кислоту и капаешь на больной зуб. Так несколько раз пока кислота не убьет нерв. Наверное, это сильно больно, не пробовал. Инспекторы выписали желающим охотничьи билеты и документы на право управления катером. Теперь я могу купить, наконец, официально ружьё и получил удостоверение капитана маломерного судна. Спасибо инспекторам. Продолжаю работать в эфире и жду персональное разрешение с Диксона. Радиолюбители достают по эфиру вопросами. Один вопрос так и не смог понять — IOTA? У Юры так и не узнал, что означает это загадочное слово IOTA.

С бортом из Хатанги прилетела Людмила с дочкой к Пчелину. Володя окончательно перешел на вегетарианское питание и, заезжая к нам, постоянно «отравлялся» нашей пищей. Летчики сильно удивлялись, подлетая к станции и видя множество «виселиц» на участке охотника. Каждый раз приходилось объяснять, что это новый способ ловли песца. Лето пролетело быстро. С радость жду писем и фото от жены. Сынуля Володя растет. Осталось немного — полгодика и я их обниму. Опять готовлюсь к сезону ловли песца — делаю ремонт капканов, новые вывариваю в кипящей воде, готовлю приваду. С октября жду, когда встанет бухта. Ребята уже пошли открывать капканы. Песец в этом году шел не плохо, и я дополнительно открыл капканы вокруг озера. Участок не большой, но пока бухта встанет, один месяц половлю тут. Не обошлось без происшествий. Однажды пошел проверять капканы, а собака почему-то жалась к ногам. Проверил первый капкан, второй и обнаружил следы волка. В следующем капкане слышал, как бьется песец, а подошел, в капкане осталась только ляжка песца. Волки обнаглели и стали из под носа утаскивать песца. Стал оглядываться, но какой там, темнотища кругом, полярная ночь. Через мгновение завизжала наша собака… и тишина. Стал стрелять на шорох. Толку мало. Нашел следы стайки волков. Их было 4 штуки. В горячке побежал по следам. Пробежал километров 5-7, но понял – бесполезное занятие. Пошел домой. Собаку жалко. Пришел и рассказал о происшествии. Да, говорят, ничего с твоей собакой не случилось, вон в коридоре сидит. Действительно, собака скрутилась в калачик в  коридоре и вся дрожит. Собачка оказалась сучкой, может поэтому волки ее не тронули. Я порадовался, что с ней ничего не случилось. Однако полярной ночью нужно научиться стрелять. Выставил несколько бочек на разных расстояниях и учился стрелять по ним. Иногда получалось. Бочки делали тень. Вот эту тень видно, а самих бочек почему-то нет. Летчики рассказывали, что в Хатанском районе развелось много волка и это угрожает поголовью оленей. Хотят организовать отстрел волков. Волков и вокруг станции оказалось не мало. Их следы постоянно попадались по путику. Мы выбрасывали тушки ободранных песцов около станции. Так там постоянно они подходили питаться. Подходили с особой осторожностью, хотя там капканов не было. Зима в этом году была суровой, температуры ниже -30 градусов. Однажды началась метель, и ветер скоро перешел в штормовой. Видимость упала и тут вокруг станции завыли волки. Темно, жуткие завывания, ветер и холод. Причем постоянно сила ветра увеличивалась и, что удивительно, становилось также холодней. Труднее всего было, когда ветер за 40 и температура до -45 градусов. Одевались на срок, как можно теплее. Перчатки не помогали. Одевали 2 пары перчаток, а сверху меховые. На голову маску и очки. В доме, на третий день пурги, температура опустилась до ноля. Стало тревожно. Сколько еще будет продолжаться такая катавасия? Уже волки не так тревожили, как опасность замерзнуть. Форсунка АФ65 не выключается все эти 3 дня. Наконец, эта жуткая метель прекратилась, и мы вдруг увидели, что наш ветряк согнуло в дугу, а лопастей и вовсе нет. В нашем доме в бревнах торчали остатки от лопастей и частей ветряка. Хорошо, что стекла не побило. Настала тишина, и только вой волков нарушал это безмолвие.

Работа продолжалась, не смотря на окружение волков, и частые их следы на путике. Кроме волка по капканам зачастил и медведь. Идешь по путику, а все устройство из камней разбросано и капканы закрыты. Для восстановления уходит много времени. Следующий раз все повторяется. Много нехороших слов в адрес медведя посылалось во время прогулки по путику. Ловля песца практически остановилась. Так было у всех на станции, кто ловил песца. Я перешел на дальний участок, но и там мишка доставал. Когда мишка пришел на станцию, конечно, раздумывать не стали. Вот шкуру снимать никто не хотел, решил это сделать я. Шкуру сняли быстро, пока туша не остыла. А дальше я заточил лопату и, растянув шкуру на ДСП, дождался, пока жир замерзнет, после чего снял оставшийся жир, где лопатой, а где ножом. Долго возился с лапами. Потом затопил баню и пробовал выделать шкуру, как и песца, мокрым способом, то есть солью и уксусом. Натопил из снега воды, добавил соль и уксус. Затолкал шкуру в бочку из-под бензина. Шкура оказалась огромной и еле вошла в бочку, но вот потом вытащить ее из бочки я сразу не смог. Шкура впитала пикелевочный раствор, и я ее еле вытащил обратно. Судя по сушинке, шкура вроде бы выделалась, но жир на шкуре все же остался. Пришлось в ведре замесить тесто из ржаной муки. Пока тесто квасится, сделал большую раму и растянул шкуру медведя, благо места в бане было предостаточно. Около недели я топил баню и наносил на шкуру тесто. Ждал, когда тесто высохнет и, если тесто не темное, а светлое, значит, жира на этом месте нет. В общем, я уже пожалел, что взялся за это дело. Но это только полдела. Дальше нужно было размять, почистить шкуру, а вот дубление и жировку я не делал. Потом я в обрезок бочки налил воды, нагрел воду на костре и бросил туда голову медведя, чтобы выварить череп. Варил весь день. Череп стал разваливаться. Вытащил зубы, вытряхнул все внутренности. Потом, когда череп остыл, собрал и склеил эпоксидкой все части черепа, а также и зубы.

Кроме медведя приступил к обдирке пойманных песцов. Заношу по одному почти каждый день в механку для обдирки. Потом на пялку. Пялка это устройство из двух частей дощечек для растягивания шкуры песца. Шкуру снимают «чулком». Сначала подрезают пасть скальпелем или острым ножом. Потом подрезают лапы, глаза, уши и ножницами отрезают от суставов когти. Дальше уже с помощью ногтя на большом пальце руки снимают чулком остальную шкуру. При хорошем инструменте и сноровке можно снять шкуру минут за 15.Так заканчивался 1983 год. Я работал по-прежнему в эфире и уже японцы называть стали меня Сергей сан. Работаю только телеграфом. Юра Онищенко почти не работает на трансивере. Все просят прислать карточку на диплом RAEM. Конечно, всем обещаю, но карточек у Юры нет. Пока ищу резину, чтобы хотя бы вырезать штамп для позывного.

Вера Петровна рассказала, что раньше на станции работал интересный гидрометеоролог-радист. Первое, что удивило, это как он иногда сидит и вращает глазами то в одну, то в другую сторону. Потом на станции стало периодически что-нибудь пропадать. Никто никого не обвинял. Но вдруг, неожиданно, на станцию приехал Васин и стал возмущаться, что по его путику кто-то прошел и снял песцов. Стали разбираться и стало ясно, это новый метеоролог. У него размер ноги 46 размера и ни с кем его не спутаешь. Скандал погасили. Вера Петровна удивилась, этот парень прошел свой участок (на другой стороне бухты Прончищевой) примерно 10 км, а затем вернулся и прошел еще 10 км в сторону избы Васина и через бухту обратно. Это примерно 30 км. Ну, кончилось тем, что парня попросили покинуть станцию. Пока он собирался, пропала мелкашка. Нашли ее только, когда он уехал. Спрятал он ее за щитом для определения видимости. Вера сказала, видимо, это такая болезнь — клептомания. Этот Юра воровал все, что плохо лежит и даже те вещи, которые ему совершенно не нужны. Тем временем приближался Новый год, и мы ждали, когда к нам заедут промысловики охотники. К Новому году охотники приехали все. Сначала они привели себя в норму — помылись и, пока Вера готовила закуску, они рассказывали, что у них происходило за этот год и слушали про наши изменения. У охотников новостей не много — ловили песца, обдирали, заготавливали рыбу и хозяйственные работы по дому, балкам, капканам. Володя Пчелин рассказывал, что ездил к островам Петра. Видел постройки, антенну и какую-то аппаратуру в домиках. Жаль, что у него не было фотоаппарата. Володя Неупокоев пришел с собакой — немецкая овчарка. Собачка умная и я даже с ней по короткому участку пробежался по капканам. Если есть песец, то она сидит рядом и подает тихонько голос. Володя рассказал, как он вылетал в Хатангу по окончании сезона. Вертолета он ждал долго и решил все же напоследок пробежать по путику. На полпути показался вертолет, и он решил подать сигнал ему из ракетницы. Вертолет, говорит Володя, тут же сел и его летуны побуцкали (как он рассказывал) и улетел. Летчики перед отлетом предупредили, чтобы он больше из ракетницы в сторону вертолета не стрелял. Оказалось, это совершенно другой вертолет. За ним потом прилетели позже. Васин (почему-то мне его хочется назвать Алексеем Ивановичем) рассказал, как этом году шел по путику. Дошел до очередного балка, открыл дверь и увидел, что там орудует медведь. Балок не большой и я, говорит, стал выскакивать, но медведь все же успел его цапнуть лапой, хорошо шуба спасла. До тела когти медведя не достали. Как я развернулся, перезарядил и выстрелил из карабина, не помню. Только потом, когда пришел в себя понял, это еще полбеды. Теперь мне в балок не войти. Медведь загородил весь проход. С собой я носил маленький перочинный ножичек для снятия шкурок песца. Вот так пришлось этим ножом, по частям, резать медведя, пока не очистил вход в балок. Окошко мишка высадил. Пришлось его забить, затопил печурку и упал без сил. Потом снял шкурки песца и пошел дальше, до следующего (через 30 км) балка. Вообще, встреч с медведями у него было много и все обходилось благополучно. Однажды он шел по путику мимо берлоги медведицы. Я знал, что там медведица, но я ее не трогал и она меня тоже. Но, как-то раз проверял у берлоги капкан, нагнулся, вдруг резкий удар и я оказался внизу под берлогой в обрыве, в полной темноте (полярная ночь). Летел метров 6-7. Все, думаю, копец, карабин остался у капкана, а у меня только перочинный ножичек. Голова гудела после удара, как чугунок. Медведица постояла минуту и ушла. Но опять это полбеды, надо ведь карабин забрать. Идти к берлоге очень страшно, но выбора не было. Потихоньку пополз. Взял карабин и пошел дальше. Медведица, слава Богу, не выскочила. Пчелин  привез мне бивень мамонта, и я отрезал себе кусочек на память. Резать кость пришлось ножовкой по металлу и это заняло много времени. По кольцам можно посчитать возраст мамонта. Отполировал поверхность кости и покрыл лаком, чтобы не трескался. Начался 1984 год. Охотники разъехались. Продолжаем ловить песца и снимать шкуры для сдачи пушникам. Я с нетерпением жду отпуска. К Пчелину прилетела его спутница жизни Людмила. Ждем появления солнца и пуночек. Примерно 16 февраля появилось солнце. В один такой прекрасный солнечный денек побежал проверять капканы на другой стороне бухты Прончищевой. Песец попадался почти во все капканы. На середине путика вдруг погода стала портиться. Снял уже 7 песцов. Надо бы срочно бежать на станцию, но решил дойти путик до конца. Добрался до конца и погода совсем испортилась. Засек направление ветра, пока видна была станция. Ветер бил в правую щеку. Развернулся назад, и началась свистопляска. Видимости не стало. Началась низовая метель. Идти пришлось против ветра. Песцы застыли и обвили меня. Бросать их жалко. Так задом и, периодически проверяя, правильно ли я иду, шел медленно на станцию. Улов становился все тяжелее, и ветром из меня все сильнее выдувало тепло. Так я шел довольно долго. Руки уже не слушались, хотя у меня одеты меховые рукавицы. Ругаю себя, что раньше не решился бежать на станцию. Опыт работы на Русской Гавани не пошел впрок. Расслабился. Идти задом против ветра, натыкаясь на льдины и заструги, нелегко и долго. Начали замерзать ноги. Пришлось прибавить шагу. Так, идя прямо и отворачиваясь от ветра, я шел, как оказалось 5 часов. Вышел в стороне от станции, в 100 метрах. Стас помог мне раздеться. Они на станции сильно переживали. Стреляли из ракетницы и даже разожгли каким-то образом костер. Уже собирались вызывать вертолет. Если не считать небольшие обморожения рук и лица, то все обошлось благополучно.

Весна приближалась быстро и мы уже к апрелю закрывали капканы и у меня приближается отпуск, наконец я обниму жену и Володьку, моего сына. А пока охотились на куропатку. Пчелин рассказал, как охотиться на куропатку с помощью бутылки шампанского. Набираешь в бутылку горячей воды и, где есть куропатки, втыкаешь ее в снег. Образуются глубокие ямки с ледяными стенками. Когда их сделаешь, в каждую ямку бросаешь по ягодке, например, бруснику или клюкву. Куропатка видит ягодку, лезет за ней в лунку, а охотнику остается только собрать куропаток. Поскольку ягод не было, а куропатки и так близко подпускают, охотились с ружьем, и мы этим методом не пользовались. Володя также рассказывал, как ловить зайцев с помощью петель. Но я так и не понял, где ставить эти петли и из какой проволоки их делать. Алик как раз притащил одного зайца. Я спросил, как добыл. Алик сказал, что просто выстрелил из мелкашки и у зайца ни кровинки, только глаза в кучку собрались. Я, говорит, так и пригнал его на станцию. Любопытно.

Ждем, когда на озере пойдут проталины и побежим ловить гольца. Также готовим профиля для охоты на гусей. Астахов регулярно осматривает противоположный берег на предмет появления оленей. В бухте пока нерпы нет. Однажды мы праздновали какой-то праздник, 23 февраля или 8 марта. Мы с Аликом что то увлеклись и похоже выпили лишку. Алик, видимо, раньше много ходил в оперу и на другие камерные концерты. Этот день его душа пела и он исполнял арию за арией. Если спиртное заканчивалось, то он приносил еще. Когда все закончилось к утру, Алик предложил съездить к охотнику. Недолго думая, мы заправили буран, оделись, взяли оружие и поехали. Вот если бы он предложил по трезвому, ни в жизнь не согласился бы. Да разве ему откажешь — он так здорово пел. Короче мы спелись. Вера Петровна по поводу поездки сказала, сначала выпили рижский бальзам, затем Алик забрал мумие на спирту, потом прополис на спирту и подумала — у них или запор будет или понос, а они к  охотнику умотали. Поездка через бухту оказалась не легкой. Перетаскивать буран через торосы не легкая задача. Притом я поехал не напрямую на противоположный берег, а наискосок. На противоположном берегу увидел стаю гуменников и удивился, снега ведь много еще. Зарядил ружьё и решил стрелять, чтобы добыть хоть одного гуся. Какой там. Видимо из-за обильного возлияния они мне показалось совсем близко. Гуси, конечно, разлетелись. Теперь уже и сомневаюсь, а не привиделось ли мне все это. По тундре ехать стало намного легче и вскорости мы обнаружили избушку Васина. Виктор Иванович, как увидел нас, сразу закурил и гостеприимно выставил бутылку спирта. Я спросил, вы вроде не курите? Он сказал, как людей вижу, сразу хочется курить. А вот в одиночку нет желания ни пить, ни курить.

Мы пошли в избушку. Виктор достал какие-то консервы и затопил печурку. Изба была обита шкурами оленей внутри и снаружи, поэтому в избе сразу стало жарко. Потом помню смутно. Кажись стреляли по бутылкам и мы мазали больше. Потом Виктор рассказывал, что с мишками у него все мирно и от них он зла не ждет. Был случай летом, когда он наловил много рыбы и хотел выбрать на жарёху. Его временная жена сказала, чтобы он не поднимал голову. Оказалось, к нему тихонько, вплотную подошел медведь и смотрел на рыбу. Пришлось его подруге выпустить упряжку собак, и медведь убежал восвояси. Таких случаев было много, и он верил, что медведь его не тронет. Потом мы еще выпили и поняли, что сильно перебрали. Выпили крепкого чая и засобирались домой. Заправили буран. Попрощались с Виктором Ивановичем, и он тоже куда-то засобирался. Мы проехали метров 500 и, вдруг, нас догнал охотник и забрал у нас почему-то охотничьи патроны. Пришлось отдать. Жаль я хотел вернуться туда, где я видел гуменников. К этому времени Алик стал вырубаться и постоянно выпадать с бурана. Приходилось ехать и потом тащить Алика. Через торосы еще хуже. Сначала я тащил буран, потом Алика. С большим трудом, временами теряя направление, все же добрались до станции. Просто чудо какое-то. На следующий день от Пчелина узнали, что к нему пришел Васин с поломанными ногтями, который говорил, что за ним гонятся амазонки. Посмеялись, конечно. А вот почему он забрал наши патроны, я так и не узнал у него. Все хорошо, что хорошо кончается. Я у Володи спросил насчет жены Васина. Володя рассказал, Виктор, когда сдавал шкурки песца в Хатанге всегда круто уходил в загул. В зверосовхозе на неделю вся работа останавливалась. Поэтому Виктору Ивановичу давали 24 часа на покупку продуктов и заказывали вертолет, во избежание остановки работы в зверосовхозе. Охотник покупал все необходимое для зимовки и брал очередную жену из ненцев в помощницы. Близился мой отпуск, и я бегал в тундру на охоту. Однажды навстречу мне вышел волк, но он почему-то меня не видел. Выстрел прозвучал и волк рухнул. Я не верил своим глазам. Принес волка на станцию. На это Астахов сказал. Ты в следующий раз наверное мамонта притащишь. Наконец пришло сообщение, что летит оказия за мной. Пришлось срочно снимать шкуру волка. А это здоровенная «собака», наверное, килограммов 70 весил. Ноги длиннющие. Не зря говорят, волка ноги кормят. Ребята в срочном порядке собрали мои вещи, и нашли упаковку для шкуры медведя и волка. Обрабатывать шкуру было некогда. Пришлось смешать уксус с солью и просто протереть шкуру. И уже когда я услышал гул вертолета, пошел в душ. Через 15 минут я и Володя Пчелин летели в сторону полярной станции Преображения. На Преображении взяли еще отпускников и потом залетели к какому-то охотнику-промысловику. Охотник оказался поэтом. Он передал почту, и мы полетели дальше в Хатангу. Все произошло так быстро, что я, находясь в постоянном стрессе, помню все смутно. Да еще при каждом приземлении все угощали горячительным. В Хатанге проснулся от того, что Пчелин варил глинтвейн. После глинтвейна стало значительно легче. Пчелин познакомил с работниками зверосовхоза, правда, никого не помню. Первым делом пошел покупать билеты на самолет в Москву. Потом открыл счет в сбербанке Хатанги и отправил ящик со шкурами в аэропорт Домодедово почтой. От ящика несло уксусом, но в аэропорту ничего не сказали. Ждать и догонять муторно. Сходил на полярную станцию. Зашел к Бойчено Володе и Ире. У них прибавление, две дочки. Поздравил. Посидели, повспоминали. Ребята работали, и я не стал им мешать. Захотелось праздника, и пошел с ребятами в ресторан «Калан» кажется. Потом туда заходил регулярно с 11 часов. Через несколько дней прямо из ресторана меня забрали попутчики и, наконец, я полетел домой. Дальше отпуск. Таксист вез меня и по пути купил мне ящик пива и цветов жене. Так закончилась первая зимовка на Прончищевой. После отпуска я уже с женой и сыном снова летел на станцию Прончищевой, но это уже другая история.

Обская губа. Напалково – 1986 г. о.Медвежий. — 2006 г.

Луна-луна.

Штатное расписание полярной экспедиции США:

1. Начальник экспедиции — 1 человек

2. Жена начальника экспедиции — 3 человека

3. Мастера по холодильным установкам — 5 человек

4. Разносчики пиццы — 12 человек

5. Работникипункта обмена валюты — 10 человек

6. Уборщик снега с маpшpyта — 1 человек

7. Дpазнильщик медведей: до первого медведя — не менее 1 человека, после первого медведя — менее 1 человека

8. Грелки — 20 человек (без комплексов, не стаpше 30лет)

9. Специалист, знающий на всех языках фpазy: «Hам холодно, мы заблyдились» — 1 человек

10. Штypман собачьей yпpяжки — 1 человек

11. Фельдман собачьей yпpяжки — 1 человек

12. Собаки — они же

13. Специалист, знающий, кyда идти — 1 человек

14. Специалист, знающий, зачем тyда идти — 1 человек

15. Радист — 1 человек (со своей pацией или гpомким голосом)

16. Охотники  на моpжа — 8 человек

17. Желающий жpать моpжа — 1 человек

18. Инстpyктоp по плаванью (моpж) — 1 человек

«Луна-луна, цветы-цветы…» раздается из радиоприемника голос Софии Ротару. Да, морозец знатный. Пожалуй, самая холодная зимовка из всех, на которых приходилось работать. Что ж, удивляться нечему — хотя вспомогательная база экспедиции и расположена на берегу морской губы, но в глубине материка, в трехстах километрах от побережья океана. Тут холода покрепче, чем на островах. Зато летом теплее. Кустики карликовой березки по колено. Грибы — сыроежки и даже подберезовики. Морошки видимо-невидимо. Из балка вышел, ногу поднял на приступочке и не знаешь, куда поставить. Ягода янтарная, налитая. Потоптать жалко. Вот, когда воочию довелось увидеть и понять, что оно означает – изобилие. Как выглядит. Но, это летом. А сегодня 1 января. Новый Год. Ну и праздничек получился! С середины декабря, как завернуло – сорок, сорок пять. В двадцатых числах сияние необычное – огромное, ровное кольцо. Нимб во все полярное небо. Ох, не к добру. И точно – наутро минус пятьдесят один.

Бим бросился навстречу, цепь дернул – дзинь! Звено, как стеклянное. Соляр из емкости в капельницу не потек, загустел. Пропановый баллон в тамбуре замерз, газ не пошел, пришлось внутрь занести. А главная морока – движки. Им тоже несладко пришлось. Стоят, бедолаги, в своей будочке промерзшие насквозь, в инее, и снегом запорошенные. И не хотят заводиться. Х-о-о-лодно, говорят! Бр-р-р! Мучился битый час, один пробовал, другой. Подогревал факелом масло в картерах, свечки менял, дергал заводные рукоятки. Ноль по фазе. Нет ее, не заводятся. Снял, притащил в балок. Вонь, конечно, развел бензиновую, но куда деваться. Постоял полчаса, отогрелся – завелся, как миленький, с полтыка. Унес обратно быстренько, пока не замерз, присоединил бензопровод, провода, завел. Ура! Свет появился, телевизионная стойка заработала. Сели кино смотреть. Через пятнадцать минут – ха! Нет электричества. Лыко да мочало, начинай сначала. Коллектор обледеневает, электрощетки в гнездах примерзают. В будке к ним путем не подобраться, да и что в меховых рукавицах сделаешь, тащу снова в балок. Туда-сюда, опять та же история. А они по пятьдесят кг весят. Снова один пробую, второй – нет, не получается. Да и нелады с обоими – у первого, что-то карбюратор переливает, подогревать опасно – как бы не вспыхнул, у другого изнутри какое-то бренчание раздается, перебирать надо. И сам промерз насквозь, кишки и прочий ливер тоже трень-брень издавать стали. Но запустил все-таки, праздничный концерт посмотрели. И все. На следующий день этого не удалось. Ладно, подожду приезда механика. Если его не будет, тогда уж придется выкручиваться самому. Есть керосиновая лампа, свет от нее такой уютный. Рация пока поработает на аккумуляторах. В буржуйке трещат дрова. Плохо, конечно, без телевидения. Традиционный концерт «Песня года». А у нас только старенький радиоприемник ВЭФ. Концерт катится по всем часовым поясам и по стране. Стоит только чуть-чуть подкрутить ручку, как из динамика снова и снова – «луна-луна…» И рука болит. Угораздило же, вдобавок ко всем неурядицам, еще и обжечь руку. Причем довольно сильно и глупейшим образом.

Праздничный стол накрыли, чем Бог послал. Точнее, не бог, а люди добрые. Кузнецовым спасибо, прислали курицу, сок, яблоки, конфеты. Пожарили консервированной картошки. Вера приготовила рыбу под шубой. Вот и все новогодние яства. Есть бутылка водки, заначенная для особого случая. Сначала ее даже и открывать не собирались, но пришлось. В десятом часу ввалился пьяный ненец Синчу, которого на свой лад зовем Сенькой. Уж ему-то Новый Год просто повод для выпивки. Не больно желанный гость, но выгнать совесть не позволила, праздник все-таки. Да и парень не вредный. Но, ушлый. Жизнь таким сделала. Вернее, приобщение к цивилизации, если можно так выразиться. Островные ненцы, что по побережью кочуют, совсем другие. Наивные, как дети. «Начальника, водка нада. Начальника, пирта тавай, чай тавай, мука тавай. Печка чум нада. Соляра тавай» – «Хорошо. Привози оленя средней упитанности, будет тебе такой же упитанности печка». Везет. – «Начальника, мяса привез, печка тавай». Повар, как-то однажды перепутал, отдал вместо муки мешок комбикорма. Ненец потом жаловался. – «Плохая мука дал. Лепешка не печется». Спирт, водка – валюта, тоже в обмен на оленину. Или на пушнину. Олень для ненца источник жизни. Дом из шкур, одежда тоже. Пропитание – мясо. Транспорт – олень. Чем больше стадо, тем богаче и уважаемее хозяин. Живут родовыми кланами. Есть у них князья, шаманы. А есть и нищета. Сеньку на кривой не объедешь, комбикорм за муку не прокатит. Поднаторел парень, пришлось помыкаться. Был Синчу, как все пацаном, лето проводил в тундре, в родительском стойбище, пас олешек. Зимой учился в интернате районного поселка. Потом — за что не говорит — схлопотал срок, пять лет. Вышел из тюрьмы с изрядным жизненным багажом и без одного глаза. Голь перекатная.  Женился, однако. Что характерно, у его жены Кари тоже глаза нет, только другого. А на двоих как раз пара. И ни кола, ни двора. Живут, как бы в батраках у управляющего факторией. Часа два сидел, нес всякую околесицу. Потом пошли с ним устраивать фейерверк. И надо было мне, дураку, по запарке взять фальшфейер наоборот и дернуть шнур! Остался теперь с одной рабочей рукой, к тому же левой. Саднит сильно, пришлось даже в кастрюлю с холодной водой ее сунуть – так полегче. И водку распечатал, выпил граммов сто. Сенька ушел кряду после салюта. Прошел «Новогодний огонек», началась зарубежная эстрада, вдруг, слышу – скрип-скрип, шаги на улице. Вышел на приступок, полярная ночь хоть глаз выколи, только звезды на небе. И где-то в тиши снег скрипит. Ну, ясно, кому еще быть кроме Сеньки, наверное, заблудился. Включил лампочку на крыльце, и точно, минут через пятнадцать Бим загавкал. Заявляется. Заплутал,ушел в море, в фонарике батарейки сели. Но, впрочем, они ненцы ребята привычные. Все ему нипочем, довольный, как сарай. Небось, на льду-то похуже себя чувствовал, а на свет вышел и снова герой. Покурили, напоил его горячим кофе, дал свой резервный фонарик. Ну, теперь, протрезвевший, с хорошими батарейками, не пропадет, надо думать, дойдет два километра до фактории.

И все-таки, хотя нам трудно, мороз пытается прорваться в балок, нет транспорта, моральное самочувствие сейчас более спокойное, чем все предшествующие месяцы. А их прошло семь. Большую ошибку я допустил, согласившись на Михайлова в составе группы. Знал же, какой он тяжелый человек? Знал, поскольку приходилось с ним зимовать. Мог бы выбрать другого соратника. Но настораживала близость фактории, где, как известно, никогда не бывало недостатка спиртного. Михайлов же в этом смысле спокоен, в отличие от многих других. Но, как выяснилось, здесь в районе царит сухой закон, так что мои опасения оказались напрасны. Понимая, что нам предстоит втроем автономно прожить десять месяцев, в навигацию принять, поступающее в адрес экспедиции снабжение, решил, что его включение в группу гарантия тому, что все у нас будет надежно работать – движки, вездеход, трактор. Вкалывает он, конечно, как заведенный, а человек дерьмо. Мнителен, подозрителен, во всем, почему-то склонен видеть только дурное. Когда у него плохое настроение, способен испортить его и всем остальным. Порой доходит до абсурда. Видите ли, ему снятся лошади. А это, по какому-то там его соннику, нехорошая примета – обман. И он, мрачнее тучи, будет думать об этом, и подозревать, естественно, тех, кто ближе. Смешно? Ничуть. Доказать ему что-либо невозможно, если решит, что черное это белое или наоборот, то пытаться его убедить в неправоте совершенно бесполезно. Слова не держит, может что-нибудь пообещать, но если изменится настроение – не сделать. Делает только то, что считает удобным для себя. Беспримерный эгоизм. Так что, вывожу, что способность человека жить и работать в микроколлективе имеет даже большее значение, чем его профессиональная подготовка. Собственно, с этими обязанностями справился бы и другой механик. Но, теперь уже коней на переправе не поменять.

А вся эта история с его вылетом? Цирк, да и только. В пятнадцати километрах от нас располагается аэропорт геологов. Возят вахтовые смены из Салехарда. И оттуда можно либо дальше улететь на материк, или пересечь Обь на пароме и ехать железной дорогой из Лабытнанги. Все лето он ныл, что очень бы было неплохо съездить домой. Да ради Бога! Как только примем снабженца, сделаем дело – лети. Не засветись только в Ленинграде, возвращайся обратно, и все будет шито-крыто. Сам бы полетел, но не могу – на мне оружие, экспедиционное хозяйство, ответственность за группу, за него в том числе. Супруга могла бы, но у нас нет паспортов, отправлены теще для оформления прописки в новой квартире. Так что, сидим и не рыпаемся. Этому же, все дороги открыты. Так нет — боится, как бы чего не вышло. Ладно, если уж ты сомневаешься в благополучности тайной поездки, по его же просьбе подвожу под нее легальную базу. У нас заканчивается срок действия командировочных удостоверений. Правда, единственный, кто может ими поинтересоваться, это местный участковый капитан Александров, что вообще-то маловероятно, поскольку, во-первых, он живет в поселке, расположенном от нас в пятидесяти километрах, а во-вторых, у меня с ним отличные отношения и заострять этот момент он попросту не станет. Но формальность, есть порядок. Далее, Михайлову подошел возраст оформлять пенсию, для этого необходимо если не личное присутствие, то хотя бы его документы, переданные жене. Заодно привез бы и наши паспорта. Все это я излагаю в письме к начальнику экспедиции, которое отправляю с оказией, и получаю в ответ радиограмму за подписью начальника Предприятия – «выезд разрешается».Кажется, я сделал все, что смог, если бы не аргументировал достойно необходимость поездки, то и не получил бы положительного решения. А Михайлов, тем самым, принял на себя обязательство привезти документы. И вот, когда все уже становится согласованным и решенным, он вдруг заявляет, что лететь ему не обязательно, потому что у него «с женой контры». Да, Господи! У него контры со всеми на свете! Какая же редкая сволочь! Начальник аэропорта Кузнецов, будучи в курсе наших дел, сообщил, что от него идет АН-26 в Ленинград. Спецрейс, прямо в Питер! Без проблем, бесплатно, по дружбе! И этот Михайлов сидел, чесал репу и раздумывал. Не полетел… Только уже в декабре все-таки разродился и уехал в аэропорт. Был в хорошем настроении. Мы перекрестились. Но, «недолго тешилась старушка». Через два дня, вдруг, слышим рокот двигателя вездехода. Выходим. Ба! Какие люди – Анатолий Михалыч, собственной персоной! Картина Репина «Не ждали». Оказывается, в аэропорту авария, вышел из строя дизель, ремонтируют. А он не возвращался, потому что из-за мороза не мог завести вездеход. Затем уединился в свой балок, перестал с нами общаться, питался неизвестно чем. С наступлением темноты заводил движок, по окончанию программы телевидения глушил. Мы только по этим циклам и определяли, что он вообще живой. Руководство прислало запрос о вылете, я вынужден был сообщить о его нерешительности и попросить выслать документы почтой. Так прошла еще неделя. Аэропорт, кстати, заработал на следующий день после его возвращения, самолеты в воздухе гудели регулярно.   Наконец он объявил, что все-таки полетит. Я вместе с ним съездил в аэропорт, купил там немножко продуктов, и обратно меня привезли на аэропортовской машине.

В декабре, пока не завернул сильный мороз, факторские Петр с Сенькой занимались подледным ловом. Шел муксун. Мы тоже поучаствовали. Ах, какая рыбка! Горбыли по 2-3 кг. А вкусный! Самостоятельно начали ловить рыбу в июле, когда появились промоины в нашей речушке. Закинули на пробу небольшую сеточку, в которую попалось несколько налимов. Налимья уха из свежепойманной рыбы показалась сказочным блюдом. Позже лед поломало и вынесло в устье. Рыба пошла другая – омуль, чир (здесь его называют щокур), нельма, муксун, пыжьян, селедка, ряпушка. И среди этих чисто северных видов, нередко попадались и обычные «материковские» щуки, судачки, очень крупная плотва (по-местному чебак). Особенно бесподобной оказалась стерлядь, которую местные, кстати сказать, не жалуют и называют лобариком. Корюшку же, вообще «за человека не считают», совсем не берут, вытряхивают из сеток и бросают на берегу. А корюшины сантиметров по 20-25. Мы как-то нажарили целый тазик, Сенька увидел, удивился:  — «Вы что ее есть будете?» Как будто за этим, по его мнению, немедленная смерть должна последовать. Попалось еще несколько экземпляров рыбы, доселе мной невиданной, где-нибудь около кило каждая. Показал ненцу Херму, брату факторщицы. Он равнодушно так: — «Это хариус». Тоже вроде того, что с ним, как с корюшкой поступать надо. Налима ненцы вообще, даже не то, что презирают, а считают поганью. У них и слово это «налим» оскорбительное. Ну, а мы не побрезговали. А уж налимья печень, приготовленная на пару — царское кушанье. Как-никак он из тресковой породы. Но вот, повторно испробованная уха «не показалась». Где-то уже в начале осени, затишье стояло, в сетках пусто; вдруг, попадают несколько налимов. Сварили опять, попробовали есть — фу, какая гадость! Это после стерляди-то, нельмы, да чиров с муксунами! Так что, рыба всякая и во всех видах не переводится. А вот с мясом туговато, вернее – без него. Оленину у ненцев выменивать не на что — водки, спирта у нас нет, других продуктов не много, а деньги им не нужны. Да и сохранять мясо летом негде. Приходится сидеть на консервах. В начале лета выручала гусино-утиная охота, куропатки, потом птицы сели на гнезда. Михайлов разок сходил за зайцами, но принес только одного. С дробовиком к ним нужно близко подкрадываться, я пробовал, этого не удается, а карабин у нас неважнецкий и патронов мало. Нерпы много, порой в речке прямо под берегом морды высовывают, но она для еды непригодна – вонючая, сплошной рыбий жир. В ноябре открыли песцовый промысел. Капканов у нас всего с десяток, расставили вблизи лагеря, самый последний не далее, чем в полутора километрах. Чтобы обход делать было не затруднительно. И стали попадаться. В эту пору они еще не окончательно, но уже достаточно «выходившись», т.е. вполне кондиционно «одеты» в зимний мех. Пару раз занятные случаи приключались. Как-то, проснулся часов в семь. Бим всю ночь лаял, скулил и к утру не угомонился. Песцы после пурги, во время которой, по-видимому, где-то отлеживались, активизировались и забегали с голодухи. А на льду была рыба оставлена и на берегу в снег закопана. В окно посмотрел — песец сидит возле ямы, метрах в тридцати от балка. Взял ружье, вышел, из-за угла прицелился и выстрелил. Он так в яме лежать и остался. Через несколько минут еще один бежит и тоже к этой яме. Но похитрее оказался, схватил рыбину и деру. А потом, так и пошли один за другим, в один момент, аж три штуки вместе прибежали. Выбрал самого здорового, выстрелил, он закрутился, побегал секунд пять и ткнулся. Спустя некоторое время, опять два бегут. По одному вдарил, он убежал метров за шестьдесят на лед и там свалился. И последнего, не выходя из балка, из тамбура подстрелил, напротив дверей был, метрах в сорока. Итого, за полтора часа: четыре выстрела — четыре песца. Воистину — кто рано встает, тому Бог дает. А в другой раз, ночью проснулись от лая и рыка. Какой-то ненормальный песец напал на нашего Бима, сидящего на цепи. Спросонья не поняли, в чем дело, слышим только возню и вопли под балком. Выскочил на улицу с фонариком, свечу. Бим увидел и ко мне, а песца оставил. Я-то его сначала не видел, потом слышу, рядом снег заскрипел. Посветил, а это песец круги нарезает и норовит цапнуть. А на мне только трусы да валенки, в руках ничего кроме фонарика. Бешеный, иначе с чего бы ему на рожон лезть. У них во время этой болезни напрочь «крыша съезжает». В прошлом году эпидемия бешенства была. На базе Абрек несколько штук загрыз, мужики били, кто молотком, кто лопатой. Я одного из ружья шлепнул, тоже прицеливался за ногу укусить. А когда шли в поле, волк подбежал к вездеходу, и стал зубами за гусеницы хватать. Юрий Иваныч с Акиловым ехали. Винтовки у них не было, а с лопатой не выскочишь — это тебе не песец. Много собак погибло, да и всякой другой твари тоже. Весной я в тундре песца дохлого нашел, ласку, собаку. А в этом году первый случай. Вообще, за все время в Арктике, впервые с этим явлением столкнулся. Когда читал о том, что песцы на человека нападают, всегда смеялся, оказывается напрасно. Так вот, ретировался я быстренько в балок, натянул штаны, схватил ружье, выскочил снова, его нет. Постоял, посвистел даже — тишина. Вернулся домой, покурил. Только разделся, лег — опять на улице грызня. Выскочили с Верой вдвоем. Ружья не понадобилось, Бим уже все сделал. Принес в зубах и к ногам положил. Дово-о-ольный! Хвостом виляет. И песеза ничего-себе, беленький, даром что дурной.

Эпопея наша началась 13 мая. Притащили четырьмя тракторами, сгрузили горючее, кое-какой бутор, пообедали и уехали. Если поэкскурсировать в прошлое, то разговор произошел за год до этого — когда начальник экспедиции предложил нам пойти в поле, а затем остаться на летовку и зимовку в районе работ на юге Обской губы, группой из трех человек, для приемки снабжения в навигацию и в качестве сторожей экспедиционного имущества. Что ж, предложение представилось заманчивым. Во-первых, оно пришлось кстати в свете всех обстоятельств, складывающихся в тот период. Уже несколько сезонов моя жена работает в экспедиции. И все эти годы мы оставались на базе. Я радистом и старшим группы «работников тыла», она поваром. Пора и честь знать, в конце-концов мне даже было неудобно перед своим коллегой и товарищем Сашкой Лопуховым, который ходил в поле. На базе жизнь спокойнее. Радиосвязь да хозяйственные заботы. В полевой же партии, постоянные переезды, свертывание развертывание антенн, участие в геодезических, нивелировочных, гидрологических работах. За три месяца приходится отмахивать двести-триста километров пешком по морозу и ветру. Во-вторых, со сменой руководства экспедиции, когда вместо архаичного Березина, а потом застойного Скрипова, «у руля» встал Артур Теслин, обозначился явный прогресс. В том числе и по части радиотехнического переоснащения. Лопухов молодец. В том, что делается в этом направлении — его заслуга. Получена новая аппаратура на замену старой, морально и физически себя изжившей. Строится отдельный радиокомплекс на базе. Построен и оборудован новый полевой балок-радиостанция. С Сашей мы работаем в тандеме уже десять лет. У Конан Дойля есть такая фраза: «человек с хорошо развитыми мозгами, может шире и глубже вникать в дело, чем другой, избравший узкую специальность (что, увы, очень часто называется профессией)». Это применительно к Лопухову — о проникновении в суть; и ко многим нашим «профессорам» — об узкой специализации. Таких, как Лопухов мало, во всяком случае, в нашей экспедиции, наверное, он один. «Профессоров» же, навалом. Я всегда говорю, что из всех механиков, самый грамотный – радист Лопухов. Не будем далеко ходить, возьмем в качестве примера нашего троглодита. Он считается лучшим механиком в экспедиции. Но, так ли это на самом деле? Как может быть лучшим, человек неграмотный и далеко не умный? Конечно, опыт у него огромный, но проникнуть в суть-то ему не дано. Есть такое понятие – «божией милостью»; так вот, от Бога дано Лопухову. Я еще ни разу не видел, чтобы Саша спасовал и не смог, чего-нибудь отремонтировать, или найти другой выход при самых, казалось бы, удручающих обстоятельствах. Вообще, Сашка человек сложный. Несмотря на то, что он и внутренне и внешне культурен, тактичен, умен, с ним бывает трудно, поскольку у него через край переливается самолюбие. Но лично я готов простить ему недостатки за те достоинства, которыми он наделен в полной мере. Взять даже такую его черту, как многословие. Именно многословие, а не болтливость. Болтливость пуста, а Лопухов пустого не говорит. Правда, говорит много, зачастую утомляет, но если очистить его речи и вылущить зерно, то оно и будет сутью, а не пустой болтовней. Грамотен он от Бога и наделен способностью видеть эту самую суть и глубину. Возьмем, опять-таки же, пример. Утрированный, но возьмем. Скажем, что такое для меня транзистор? Пуговка. Тем же самым он является и для многих. Саша же, видит насквозь, не то что этот несчастный транзистор, а весь любой аппарат или агрегат. Почему я и сказал, что радист Лопухов самый грамотный механик. К тому же, он еще и не стоит на месте, постоянно самообразовывается и растет. Причем, дается ему это без каких-либо особых усилий. Опять скажу о себе — если уж от природы тупой и ничего не соображаю в этом деле, то, к примеру, телевизионная станция «Экран» для меня навсегда останется железным ящиком, напичканным радиодеталями. Даже, если бы я, когда-нибудь изучил досконально этот «Экран», то все равно остался бы узким специалистом по данному, конкретному аппарату, не больше. Или вот еще пример. Был у нас в экспедиции Ронгонен. Тоже специалист — уж, куда там! Тридцать три года в Арктике, чуть ли не родился с рычагами вездехода в руках. Ну и самомнение соответствующее. У нас на базе движок в агрегатной глушится дистанционно, из дома, посредством кнопки. Система проще не бывает — подал с аккумулятора питание на электромагнит, он сработал и перекрыл топливный краник, всех делов. Что-то в этой системе зациклилось, ну и первое, на что приходит в голову погрешить (в голову Ронгонена в данном случае) — на кнопку. Приходит ко мне, просит ее заменить. Беру тестер, прозваниваю, убеждаюсь, что, несмотря на свой грязный, закопченый вид она, тем не менее, работает безупречно. Ронгонен стоит рядом и смотрит. Я в переносном и буквальном смысле «умываю руки», он идет в свою дизельную, неисправности там не находит, возвращается и тупо меняет старую кнопку на новую! Стоит ли говорить, что никакого положительного результата это не дает. Да он просто больше ничего не знал, кроме того, что нужно пальцем надавить на кнопочку. Вот вам и тридцать лет и три года! «Сидень карачаровский» хоть потом показал, на что способен, а этот лучший специалист, надежа и оплот экспедиции, что покажет? Но это лирическое отступление. По сути же, так оно и ведется – Сашка тянет техническую часть работы, я больше занимаюсь непосредственно радиосвязью, данный симбиоз нас устраивает. И сейчас нужнее, чтобы на базе работал он.

Если же углубиться в более далекое прошлое, то можно сказать, что все началось отнюдь не весной, и даже не в прошлом году, а значительно раньше. С ежегодным удалением района работ от базы, чаще стали вестись разговоры об устройстве промежуточной станции связи. И думки об автономной зимовке в полевых условиях появились у меня еще тогда. Я как бы заранее мысленно уготовил себе эту роль. Манила романтика такого предприятия, привлекала возможность поэкспериментировать с антеннами, к тому же появился некоторый замысел, который держал в себе и не спешил высказывать. К тому времени я работал в экспедиции уже не первый сезон. Знаменитый наш полярник и радист мира № 1 Кренкель, в воспоминаниях так характеризует свою судьбу: «Приобщение к Арктике, так же как и к радиоспециальности начались случайно. Случайность и необходимость, как-то складно сосуществовали в моей жизни». Нет, не согласен я с Эрнстом Теодоровичем. Все происходящее с человеком в жизни, складывается отнюдь не случайно. Земля, как известно круглая, и все на ней по этому закону круга и вершится. События, на первый взгляд кажущиеся случаем, на самом деле отнюдь не таковы, а закономерны. И размышляя на эту тему, я вывел теорию, которую назвал «закономерной случайностью». А позже узнал, что в этих мыслях далеко не оригинален, они давно бродят в умах человеческих. Я тоже устроился на работу в экспедицию и вообще попал на Север совершенно случайно. Точно так же, как несколько раньше приобщился к радиоспециальности. Судьбе было вольно устроить так, что по призыву на военную службу, какие-то дяди в погонах, в течение нескольких дней помыкавшие еще не охолонувшей от развеселой «гражданки» оголтелой толпой юнцов, быстро призвали их к порядку, заставили обстричься наголо, обмундировали и распределили по учебным подразделениям. Так, с «приговором» — «форма флотская, погоны черные, три года», я оказался сначала в радиотехнической школе, а потом на одном из береговых пунктов радиоразведки Балтийского Флота. Занятие понравилось. Отслужив, вернувшись домой, я решил работать радистом. Море не влекло, подходящим для себя местом считал радиоцентр пароходства, в который почти и устроился. Во всяком случае, должен был уже туда ехать, дабы, как говорится, себя показать и людей посмотреть. Но, вечером, предшествующего визиту дня, мне, вдруг, поступило предложение побывать в каком-то Гидрографическом предприятии, которому требуется радист в Арктическую экспедицию. С тех пор минуло много лет. Вот, такая случайная история. А случайная ли?

На эти размышления меня натолкнуло общение с геодезистами. Хотя, они тут, вроде бы, совершенно ни при чем. Просто, ребята из Тюмени. Видел их летом два раза. Познакомились на фактории, куда они приезжали затовариться и попить бражки. В тот день было 400-летие Тюмени. Вспомянули Ермака Тимофеевича, Грозного царя Ивана и т.д. Ну, а мои знания этих событий и вообще политической обстановки Руси того времени, нельзя назвать плохими, поскольку с детства одной из любимейших книг остается роман Е.Федорова «Ермак». И сам Тимофеевич, едва ли не любимейший исторический герой. О завоевании Сибири я прочел все, что смог достать — различные учебники Истории, исторические справки, беллетристику, Бажова «Ермаковы лебеди». Даже заводил альбом, в котором на первой странице красовалась фотография памятника Ермаку, а на других — даты, схема его похода, и прочие немногочисленные факты биографии. И была у меня «мечта-идея» – побывать в этих местах, пройти путем Ермака. Детская мечта. А такие слова, как – Мангазея, Тобол, Камень, Сибирь, звучали сладкой музыкой в ушах. Помнил ли я об этом, когда устраивался на работу в ГП? И рядом-то даже таких мыслей не было. И вот, пожалуйста — Обская губа, Тазовская и…, рукой подать, вот она Мангазея! Тюменская область. Не Тобол, конечно, не Иртыш, не Демьянка-река, но Ермак-то Тимофеевич – рядом! И нахожусь я не в Оренбургских степях, где бандитствовал Пугачев, не на Волге, где топил ни в чем не повинную персиянку душегуб Стенька, а чуть севернее тех мест, в которых трудился во славу Руси атаман Ермак. Тоже, кстати, разбойник. Когда мы жили на Московском проспекте, до того как отец сделал стеллаж для книг, все они аккуратными стопками, накрытые куском материи, хранились на шкафу. Занимали чуть не всю его площадь и возвышались до потолка. Где-то в недрах этой кучи полеживало себе спокойненько четырнадцатитомное собрание сочинений Джека Лондона. Спокойно оно лежало все то время, пока я читал Бианки, Чаплину, Скребицкого, Сетон-Томпсона и прочих анималистов. И в один прекрасный день, когда в чтиве подобного рода наметился дефицит, мне в руки попался «Белый Клык». И понеслось…. Сначала все о собаках – «Зов предков», «Меченый», «Бурый волк», «Джерри островитянин», «Майкл брат Джерри». Затем все остальное, кончая апофеозным «Мартином Иденом». Мэйлмют Кид, Смок Беллью, Ситка Чарли, Фрона Уэлз, Элам Харниш, Чарли Бешенный, Джой Гастелл, Джек Малыш, Лабискви и с ними сам Джек Лондон, многочисленной компанией, в мокасинах, оленьих парках, только что со Снежной Тропы, отворили дверь и вошли в мой салун…. И зазвучали слова – Аляска, Клондайк, Бонанза, Эльдорадо, Юкон, Маккензи, Доусон… Когда меня посылали в булочную за хлебом, я одевался и выходил на улицу. Была зима, был вечер, было холодно, шел снег. Мой дом на углу Московского и Седьмой был Доусоном, булочная на углу с Пятой была поселком Сороковая Миля. Где-то были Сёркл и Форт-Юкон. А сам я Смок Беллью или Мэйлмют Кид, погонял упряжку, вез продукты и почту из пункта в пункт, и не замечал ни одного прохожего на многолюдном проспекте, потому что вокруг меня царило Белое Безмолвие. Вспомнил ли я это, когда стоял перед дверями отдела кадров Гидрографического предприятия? Снова скажу — нет.

В юности я обожал молодую французскую певицу Мирей Матье. Собирал пластинки с ее записями, портреты. До сих пор у меня в архиве хранится пожелтевшая вырезка из газеты, на которой ужасного качества фотография и небольшая статья, посвященная ее творчеству. А на обратной стороне вот что: «МУЖЕСТВО МОРЕХОДА. Было бы глупо умереть после всего, что он перенес. Это слова из знаменитого рассказа Джека Лондона «Любовь к жизни». Герою рассказа были даны шансы выжить: сперва – волк, победа над которым и была по сути победой над смертью, потом люди пришли на помощь. Навстречу Тессему никто не вышел из жилья, огонек которого он увидел в полярной темноте. Единственного жилья на тысячу километров вокруг! Тессем боролся до последнего. И дай Арктика ему хоть маленький шанс, он выжил бы, как выжил его литературный прообраз. Но Тессем погиб. В поселке Диксон, на высоком берегу Карского моря, среди обломков скал стоит памятник этому человеку – его пути, его любви к жизни, его долгу, его смерти.  «Тессем. Норвежский моряк, член экспедиции м/ш «Мод», погиб в 1920 г.» — короткая надпись на камне…» Эту заметку я тогда пробежал глазами и забыл, посчитав не заслуживающей внимания. До поры, той самой, пока не оказался стоящим «на высоком берегу Карского моря, среди обломков скал…», возле креста и памятника с надписью «Тессем.Норвежский моряк…».

Когда я служил на пункте, мне в руки попал литературный сборник, выпущенный к 50-летию комсомола. В него вошли очерки и статьи из молодежных газет — «Смена», «Комсомольская Правда», стихи и отрывки из произведений, посвященных молодежи. Читал от нечего делать, равнодушно, без интереса, но один очерк запомнился. Дело в том, что его действующими лицами были радисты. Рассказывалось, как один радист, на какой-то далекой полярной станции, по связи познакомился со своей коллегой, радисткой другой полярной станции и случилась у них любовь в эфире. Вследствие чего, они стали нарушать правила радиосвязи, выходить на сроки в неурочное время и изъясняться друг другу в своих чувствах. За что были наказаны злыми начальниками и переведены на другие точки. Но и эти меры не смогли помешать любви, всемогущие радиоволны помогли соединению любящих сердец… .И т.д. и т.п. и дальше в том же духе. Жутко романтическая история. Прошло несколько лет, и я услышал ее вновь, будучи уже в Арктике. Судьба распорядилась так, что я, сам того не подозревая, оказался именно в том самом месте, где разыгрались эти события, где в нашей экспедиции некогда работал герой очерка, а его любовь и будущая жена была радисткой метеослужбы. И здесь я уже узнал об этом гораздо подробнее, с нюансами даже весьма неприглядными. О чем, впрочем, судить трудно, поскольку людские языки злы и могут преподнести любую историю в каком угодно свете. Дело не в этом, а в самом факте — очередном случайном стечении обстоятельств. Том факте, что уже тогда на пункте, читая об этом случае, я был потенциально причастен ко всему тому, что происходит со мной сейчас. Вот, какие, получаются дела.

Замысел, о котором я не торопился говорить, состоял в том, чтобы устроить на работу жену. Подходящие к тому условия сложились не сразу. Во-первых, не было свободной вакансии повара; во-вторых, экспедиция полевая, мобильная, состав у нас в основном мужской. Только одна семейная пара работает поварами. Но он старый работник экспедиции, а его жена картографиня Предприятия, приезжает в Арктику только на период полевых работ. Живут в отдельном балке-камбузе. В других мужики размещаются по несколько человек, в основном по роду деятельности: балок «начальник с радистом»; «офицерский» — инженеры-гидрографы; трактористы; вездеходчики; рабочие. Поэтому, на протяжении нескольких лет мы оставались работать на базе. И начали уже подумывать о переводе в Гидрометеослужбу на полярную станцию, где условия проживания стационарные. Устройство же второй, вспомогательной базы, пришлось, как нельзя кстати. Оно решало, как вопрос производственной необходимости, так и наш личный. Специально для этого был спроектирован и построен новый балок, компактный, удобный, пригодный для размещения в нем и радиостанции и небольшого камбуза.

Экскурсы в прошлое.

В «тылу» мы тогда остались вчетвером. Я радистом и старшим по базе, Вера поваром, завхоз Вовка Голко, и механик Рыбак Александр Константинович. Мужик грамотный, специалист хороший. Но не любили его в экспедиции. Было за что. Интриган, любитель выпить. По части второго пункта у нас многие отличаются, но это ведь тоже можно делать по-разному. Зависит от культуры пития. Многим ее не хватает, или отсутствует вовсе. «Стихийное бедствие» такого рода регулярно случается дважды за полевой период — в его начале и в завершении. Из Ленинграда вылетаем в феврале спецрейсом, в аэропорт большинство заявляется уже «начитанными-начитанными», после семейных проводов и расставаний с друзьями. Дальнейшие часы полета в брюхе грузового самолета сопровождаются хлопками откупориваемых бутылок и бульканьем их содержимого в стаканы. Спецрейс — это увлекательнейшее мероприятие, очень часто сопровождающееся самыми невероятными приключениями. Маршрут может оказаться абсолютно непредсказуемым, полет не вписан в рамки расписания движения пассажирских рейсов. В соответствии с погодными условиями и складывающимися по ходу обстоятельствами, можно, например, вместо Диксона оказаться в Игарке, Хатанге или любом другом северном городе. Сколько таких аэровокзалов пришлось посетить во время ежегодных странствий. Архангельск, Амдерма, Инта, Ухта, Салехард, Воркута, Норильск, Якутск, Батагай, Тикси… Воздушное путешествие может уложиться в сутки, а может растянуться и на недели. Хорошо если во время вынужденных торчаний в том или ином аэропорту удается поселиться в гостинице, чаще же приходится бомжевать на лавочках залов ожидания. Ну, и куда «бедному крестьянину податься»? Что еще остается, чем заняться, кроме как…? — сами догадайтесь, чем. Группа в несколько человек летела на Диксон. По погодным условиям застряли в Амдерме. Пурга на Севере может продолжаться долго. Сутки сидят, несколько суток, неделю… . Деньги кончились. Телеграфируют в предприятие, просят выслать. Нет ответа. Шлют повторное требование, потом еще одно — тишина. Да, что ж такое?! Спрашивают на телеграфе, эмоции переполняют: — «Можно в телеграмме нецензурно обругать бухгалтерию? — Нельзя. — Тогда пишут: — «Сколько можно ждать денег вашу мать выселяют из гостиницы!» Или наоборот. Начало июня месяца, закончились полевые работы, возвращаемся домой. С острова вылетаем при одиннадцати градусах мороза, кругом снег, лед. Естественно все одеты по-зимнему. Ладно уж —  кто нас видит? Долетим до Ленинграда, а там быстренько в такси и по домам. Все складывается, как никогда удачно — вертолет заходит на посадку в Диксоне, подруливает прямо к борту АН-26, быстро перегружаемся, и через несколько часов уже садимся в Архангельске. Опускается грузовая аппарель, выходим на свет божий. А вокруг — лето! Тепло, зелено, и аромат леса! Это нечто! Эту метаморфозу трудно описать словами, ее надо почувствовать. И в том перелете мы ее прочувствовали в полной мере, когда…, полтора часа спустя Ленинград не принял самолет по погодным условиям. Покружили над Пулково, который видели в иллюминаторы, и полетели дальше. И надо же, какая «удача»! — прилетаем в город Таллинн. Утро. Летчики вылетали положенную норму часов и отправились отдыхать до вечера в гостиницу. А мы остались в аэропорту. Двадцать пять градусов. Свитера и шубы, конечно, можно оставить под присмотр добровольного дежурного. А унты и валенки? То-то подивились местные жители, глядя на нашу праздношатающуюся по городу компанию. А скольких теряли по дороге. То, кого-нибудь заберет милиция, то заболеет человек — «бэлый-бэлый, савсем горячий…» Или просто опоздает к рейсу. Теряли людей, каких людей теряли! Улетаем из ленинградского аэропорта Ржевка. Нет гидрографа Бориса Лебедева. Запровожался дома, опоздал. Что делать? Надо догонять, добираться самостоятельно. Он в Пулково, узнал, когда идет рейсовый на Норильск и в ожидании самолета — головка по известной причине бо-бо, состояние скверное — бомжует на топчанчике. А мы тем временем в воздухе. Подлетаем к Архангельску, нас не принимают, дальше по трассе погоды тоже нет. Разворачиваемся обратно и садимся… в Пулково! Идем в зал ожидания — вдруг, видим на лавочке, под шубейкой очертания знакомого тела. Тормошим — Боря!: —  «Ребята?!!! Вы, как тут???!»

Вообще, Архангельск это уже почти что дома, полтора часа лета до Ленинграда. При возвращении из экспедиции многие сразу же бегут к таксофонам: — «Мы уже в Архангельске! Накрывайте стол.» Там на протяжении нескольких лет был один интересный аппарат — кто-то заметил, что он с запозданием проглатывает монетку, только через несколько секунд после соединения. За это время можно успеть сказать дежурную фразу и сэкономить «пятнашку». Все звонили, кроме Семенова, инженера-геодезиста. – «Олег Иваныч, позвони, скоро же дома». – «Нет, я еще пока не долетел». Семенов «заново рожденный», он однажды потерялся. Выехали на геодезию небольшой партией, неожиданно началась пурга. Задуло, ни зги не видно, сбились со следа, по которому возвращались в лагерь. Олег Иваныч вышел из вездехода поискать след и… пропал. Ездили, искали его — тщетно. Сгинул в метели. А она все дует и дует, поисковому вертолету даже не вылететь. Мысленно его уже похоронили. Вдруг, срочное сообщение с полярной станции, что в двухстах километрах(!) от района работ: — «Ваш человек находится у нас…» Он пять суток шел! Не остановился, не присел. Нельзя — это смерть. А с виду маленький, худенький. С того времени Олег Иваныч стал этаким, как бы чудаковатым, в бога уверовал. Станешь. Этот случай с Семеновым, закончившийся благополучно, редкое исключение из ряда других, имевших, к сожалению, совсем другой конец. Арктика безжалостна и сильна. Она не любит упрямцев, пытающихся поступить ей наперекор. И никого не щадит. Великий Амундсен, полярник мира №1, и тот признавался, что это не то место, где может жить человек. Он не должен здесь жить, это противоестественно. И сгинул, в конце концов, сам в этой Арктике, пропал без вести. А какую злую шутку сыграла она с членами его экспедиции Тессемом и Кнутсеном в 1920-ом году? Они прошли в полярной ночи более 1000 километров от мыса Челюскин, продвигаясь на запад по Таймырскому побережью к Диксону. Кнутсен погиб, провалившись под лед, в двенадцати километрах от цели путешествия. А Тессем не дошел 2,5 километра…. . Его скелет нашел Никифор Бегичев. «Человек лежал на высоком берегу метрах в четырех от воды. Положение погибшего — навзничь, да еще с подогнутой ногой — свидетельствует о его внезапной гибели на ходу, а не на отдыхе. Поза погибшего, положение его тела в начале крутого гладкого каменного склона явно свидетельствуют о том, что, спускаясь по нему, человек поскользнулся, упал, может быть, получил сотрясение мозга, и замерз. Возможно, он даже увидел огни жилья, заторопился…» — так описывает увиденную картину начальник Пясинской экспедиции 1922 года Н.Н.Урванцев.

Несколько лет назад наша гидрографическая партия работала в Обской губе. Вышли в район санно-тракторными поездами. На базе оставалась группа перегона вездеходов, которой надлежало пойти вдогонку некоторое время спустя. Ее возглавил инженер-гидрограф Гена Куденко. Предстоял пробег в двести км. Примерно в середине пути располагалась полярная станция «Им.60-летия ВЛКСМ» или в просторечии Нгарка, по названию одноименной речки, где группе предписывалось заночевать. Не поставив никого в известность, Куденко решил изменить маршрут и отклонился в сторону, для заезда на находившуюся неподалеку торгово-промысловую точку. Все участники перегона и начальник фактории высказались за остановку и ночевку здесь, но упрямый штурман приказал двигаться дальше. В результате с полярной станции поступила радиограмма, что группа к ним не прибыла. Не появилась она в расчетное время и в полевом лагере. Навстречу на поисковом вездеходе выехали механик-водитель Белеутов и начальник партии Старостин. Как выяснилось впоследствии, Куденко заблудился и полярную станцию проехал мимо. Горючее заканчивалось. Его не хватало ни для того, чтобы доехать до конечной цели, ни для возвращения назад на Нгарку. Слив все остатки в бак одного из вездеходов, он решил продвигаться вперед вдвоем с водителем Братушевым, полагая таким образом дотянуть до лагеря. А когда «обсох» и этот вездеход, пошел дальше пешком. Братушев наотрез отказался и остался в машине. Куденко, почему-то полагал, что до лагеря всего несколько километров, на самом деле их было 23. Стоящие на месте вездеходы и их терпящие бедствие водители, без особого труда были найдены Старостиным. Поиски самого Куденко продолжались еще сутки. Наконец нашли и его. Обессилевшего, замерзшего, сидящего под торосом, взиравшего на людей бессмысленным взглядом. Санитарным рейсом он был отправлен сначала в больницу Диксона, затем в Норильск. Откуда через некоторое время пришло сообщение об ампутации обмороженных рук и носа…. Володя Белеутов погиб летом следующего года. Нелепейшим образом. Расштормившееся море стало бить на берегу, не вытащенную вовремя рыбачью лодку. Чтобы спасти ее решили завести вездеход, спятиться к ней — благо машина может находиться на плаву — зацепить за фаркоп и отбуксировать. Продвигаясь по крылу вездехода, Владимир оступился, потерял равновесие и упал в воду. Глубина в этом месте была немногим более метра… . На поверхности он больше не показался.  На следующий день в километре от базы на прибойной полосе нашли его труп. При вскрытии не обнаружили ни капли воды в легких. Он не успел захлебнуться, смерть наступила от остановки сердца вследствие резкого охлаждения и испуга. А Фарид Азамаев успел… . Транспортная партия, состоящая из нескольких человек, вездехода и двух санно-тракторных поездов, везла горючее на базу экспедиции, с острова Земля Бунге на остров Котельный. Штурманом и старшим группы шел Наумов Б. Визуально никаких изменений льда и снегового покрова заметно не было, но незадолго до того случилась сильная пурга, в море произошла подвижка. Вездеход следовал впереди, на расстоянии нескольких сотен метров от идущих по его следу тракторов. Не помню точно, кто сидел за рычагами вездехода, а поезда вели Фарид Азамаев и Иванов. Первый воз, вдруг, встал. Ехавший вторым Иванов, тоже остановился, решив что у того заглох трактор. Что произошло он не видел, поскольку последним в возе Азамаева был прицеплен жилой балок, закрывающий обзор. Выждав несколько минут, и не дождавшись дальнейшего движения, он вышел из кабины и пошел к переднему трактору. Обойдя балок, увидел полынью, из которой торчала только задняя часть грузовых саней. Когда прибыла специальная группа с водолазом, Фарида достали. Трактор провалился на стыке старого толстого льда с тонким, вновь намерзшим. Глубина в этом месте была метра 3-4. Азамаев сидел, вцепившись в ручку правой дверцы, очевидно в попытке ее открыть. Но этого не позволила стена льда. А на левой дверце ручки внутри не было, она сломалась и Фарид не успел ее починить перед выездом. Трактор был новый, еще не переоборудованный, т.е. не оснащенный люком в крыше кабины. В нашем же случае никакой производственной необходимости поездки не было. Потом при «разборе полетов» пришлось придумывать причину. Инициатором выступил Рыбак, мы поддержали. Нас интересовала мануфактура в лавке и охотничьи патроны, его влекла возможность выпить на халяву. Свою цель он, конечно, не спешил озвучить. До фактории сто километров — день туда, ночевка, к вечеру следующего, край — под утро, должны были вернуться. Готовились тщательно и упаковались по всем правилам — радиостанция, спальные мешки, запас продуктов. Правда, Голко сначала серьезность предприятия не оценивал. Он первый год, как попал в Арктику, и случившееся стало для него «боевым крещением». Вовка прилетел на станцию в декабре. Вертолет, почта, новый человек в коллективе, для зимовщиков всегда события исключительные. Соорудили праздничный стол, сели. И — где завхоз? В каюте пусто, в доме не видать, может, на склад пошел? Послали гонца — нет, замок висит. Что за дела? Только появился человек и уже пропал. А у нас удобства оборудованы по-простому — в холодном тамбуре. Там быстренько надо управляться. И в этом же тамбуре собачки время коротают. Днем на улице службу несут, а вечером — чего животину мучить — запускаем, лежат себе в уголках. Вова в «помещение»-то прошел, их не видел, а обратно — три меховые морды под дверью. Попал! Кричать: — Спасите! Помогите выйти из сортира! — вроде как-то неудобно. А он в рубашечке, минус сорок… . Выручили, выпустили, обогрели, обобра…, тьфу! — нет, не в этот раз, позже обобрали. Спиртное нам, так же как табак, продукты, завозится судном в навигацию, единовременно на весь год. Дальше распоряжайтесь по своему усмотрению — сразу все или растягивайте удовольствие. Отвечает завхоз или во время его отсутствия старший группы. Питание согласно установленной суммы на рацион, а что сверх того — платное, под запись. В конце месяца радио в бухгалтерию и удержание из зарплаты.  Сначала всего много, ограничений нет, потом запасы тают. А «артистов» всяких хватало. Устроился парень поваром. Тут, как раз завоз случился. А он по «энтому делу»  крупным специалистом оказался, и не жадным. Берет на платное ящик, ставит под кровать, сам гуляет, друзей потчует. Заканчивается, еще берет. Потом получает письмо от жены — ни хрена себе, пишет, уехал муженек на заработки! За один месяц восемь рублей получила, в следующий пять… — где ж ты нашел такую «высокооплачиваемую» работу?!

Голко не сразу «въехал» в ситуацию. А мужики наоборот, повадились к новому завхозу — дай да дай бутылочку. Он и дает. Ему-то что? Пьют за свои деньги в нерабочее время, дисциплину не нарушают. Зимовка закончилась, прилетела вся экспедиция. Идет подготовка к выходу в поле, одновременно с тем веселье, вечерние посиделки с выпивкой-закусочкой, все нормально, завхоз здесь же в компании. Начальник экспедиции заходит в каюту. Тоже подсел, пошутил, а сам тихонечко спрашивает: — «Володя, у тебя сколько еще спиртного-то осталось?» Тот ему тоже тайком из-за спины показывает два пальца. Евгеньич уже в голос: — «Что? Всего два ящика?!!!» – «Да нет, две бутылки…». Евгений Евгеньевич, как-то сам оставался в навигацию старшим летующей группы. Замахали его! В один момент, вдруг, пропадает начальник. Выпить охота, а его нет нигде. Везде прочесали. В доме нет, на складах нет, в мастерских нет… . Может, в тундру ушел с отчаяния? Да нет, во-первых, не мог уйти с базы, не поставив кого-нибудь в известность, во-вторых — недавно его видели. Куда делся, пришельцы похитили? Потом откуда-то появляется. И так несколько раз. Стали следить. У нас полевые балки — домики на санях — стоят кучкой вблизи базы. Летом не используются, на дверях замки. Он тишком подается в ту сторону, ныряет меж полозьев и через, пардон, гальюнное очко залезает в свой балок и ложится спать. Расшифровали. А от жаждущих отбоя нет. Каких только поводов не придумают, чтобы получить заветную жидкость. Некоторые просто «мастера художественного выпрашивания». Их обычно к завхозу или начальнику и отправляют: — «Иди, нам не даст, а у тебя получится».

В этом плане Старостин Анатолий Аркадьевич уникум. К Евгеньичу не ходит, боится. А к завхозу — что ж, чай сам начальник партии. Но приказать не может, завхоз тоже является заместителем начальника экспедиции и только ему напрямую подчиняется. Однако Аркадьич никогда и не просит. Он – скрадывает, как белый медведь нерпу. Дымит, пыхтит — одну сигарету выбрасывает, следующую в рот вставляет. И молчит. Ходит за завхозом, курит и молчит. Тот на склад, Старостин следом, курит. Голко в дом, Старостин за ним. Сидит в каюте, работает с документами, Аркадьич тут же. Курит и молчит. Вова однажды среди ночи просыпается у себя в каюте в койке: — «А-а-а!» — кто-то рядом пыхтит в темноте. Свет включил — Старостин сидит! Курит и молчит…. Кто ж такое выдержит: — «Да, на тебе! Забери все! Отстань только, уйди с глаз!!!»

«Сказка о Золотом петушке»

В поездку на факторию Еся-Яха снарядились самостоятельно, не информируя о том руководство, потому как знали – разрешения не получим. Голко с Рыбаком отправились в путь, мы с Верой остались на базе. В оговоренный срок они на связь не вышли. Ночь я провел в радиорубке, прислушиваясь к шорохам в приемнике. В чем дело? Бывают в Арктике моменты и даже периоды, когда сигналы передатчика, в силу определенного физического состояния атмосферы, теряются. Это называется непрохождением радиоволн. Но, судя по общему состоянию эфира, а главное по тому, что в связи с другими станциями проблем не возникало, это не тот случай. И в голову лезут, конечно же, самые мрачные мысли. Однако надо ждать и делать поправки на реальность – радиостанция могла просто сломаться. Прошло двое суток — расчетное время возвращения. Не отлипая от окна, всматривался в горизонт, выходил на улицу, забирался на крышу дома, в надежде, что вот сейчас из-за этой черты между небом и землей, покажется черная точка. Нет, все точки, которые в слезящихся глазах, вдруг, начинали казаться движущимися, при рассмотрении в бинокль оказывались, то брошенной в тундре бочкой, то бревном, но никак не вездеходом. Который, кстати сказать, поломкам тоже подвержен. В пятидесяти километрах от базы работала строительная группа экспедиции, которой руководил начальник партии Уфимцев. К нему я и вынужден был обратиться за помощью: — «Георгич, у нас неприятности, нужен вездеход». К вечеру на базу приехали механики Ронгонен, Семенов и с ними два аборигена, которых попросили быть проводниками. План действий выработали такой. Несмотря на начинающуюся пургу, все же немедленно выехать на поиски по пока еще незаметенному следу. В случае его потери, ехать дальше до самой фактории, чтобы выяснить были ли там пропавшие. Кроме пурги положение усугублялось еще и тем, что в арсенале не осталось больше радиостанций, так что связи с ними не предвиделось. Донельзя проникнутые серьезностью ситуации поисковики, самоотверженно двинулись в путь и исчезли в пурге и ночной тьме… В буквальном смысле, потому что ни к вечеру следующего дня, ни через день наутро обратно не вернулись. А тем временем, прошло уже четверо суток со времени ухода первого вездехода. Теперь добавилось исчезновение второго. Помните царя Дадона, посылавшего на войну с шамаханской царицей, одного за другим своих сыновей? Вот и наши «доблестные сыны», похоже, разделили их судьбу. Единственный, кто знал о том, что происходит у нас на базе, был Лопухов, уговаривающий меня повременить, подождать еще сколько-нибудь, не сообщать начальнику экспедиции. Но я уже был на пределе, терпение и выдержка кончились, поэтому попросил пригласить к рации Скрипова, и обо всем доложил. Евгеньич принял решение последний раз подождать до полудня, после чего продиктовал в Диксон радиограмму с просьбой о высылке вертолета. Подготовка к спасательному рейсу началась незамедлительно, и если до сего момента все это оставалось нашим внутренним делом, то теперь о нем узнало пол Арктики, во всяком случае, радисты станций Диксонского района прильнули к приемникам, прослушивая, как в дальнейшем развиваются события. В 13 часов 50 минут, когда борт МИ-8раскрутил винты и был готов оторвать шасси от взлетной площадки, я в сто сорок восьмой, наверное, раз, открыл форточку в радиорубке и выглянул на улицу… . О, Боже! – метрах в трехстах от станции двигался вездеход!!! И шел он прямым ходом к дому! Бросившись к рации, я защелкал тумблерами передатчика и замолотил ключом: — «Отбой! Отбой вертолету! Вездеходы возвращаются». Из кабины, подрулившей к крыльцу машины, вывалились Рыбак с Семеновым, из кузова выбирались, путающиеся в полах малиц ненцы. И на первый вопрос: — «Где второй вездеход?» – воткнулись в меня непонимающими взорами. – «А что, они разве не приехали?» По ходу разговора, а также из прозвучавшего впоследствии рассказа Голко, выяснилось, что до фактории они с Рыбаком доехали благополучно. Проблемы начались на месте, когда тот принял один, потом последующие стаканы заветного зелья, с первой же попытки выхода на связь перепутал аккумуляторные провода питания и сжег радиостанцию. В дальнейшем Вова уже ничего не мог с ним поделать, пошел ор, гармошка и любимая песня Александра Константиновича про «тридцать метров крепдешина, пудру, крем, одеколон…» Оттягивался товарищ, по полному. К тому же, начала портиться погода. Приехавшие на третий день «герои-спасатели», жутко обрадовались, как тому, что увидели их живыми, так и обилию водки… . Таким образом, возвращение на базу отсрочилось еще на некоторое время. Вот, такая тривиальная история. Прав был Лопухов, призывавший меня не спешить с докладом. На обратном пути вездеходы, управляемые пьяными водителями, растерялись. Причем, вездеход Ронгонена, с которым поехал Голко, шел первым, почему прибывшие на базу и удивились его отсутствию. Час от часу не легче! Семенова и ненцев пришлось заставить вернуться в машину и отправиться на выручку, так как потеряли они друг друга еще ночью, и по всему у тех уже должно было кончиться горючее. Так и случилось. Сначала они сбились с направления, но упрямый Ронгонен стойко продолжал держать курс на показавшуюся вдали, якобы лампочку. Убеждениям Вовки о том, что это ни что иное, как низковисящая над горизонтом звезда, а так же тому, что до этой «лампочки» придется ехать очень много световых лет, он до поры не внимал. Потом, все-таки понял, что заблудился и, слава богу, хватило ума прекратить ёрзанье, на остатках соляра въехать на самую высокую точку местности и там заглохнуть. Где их благополучно и нашел Семенов с ненцами. Правда, многочасовое сидение в железном вездеходе, при почти сорока градусах мороза, с зажженной паяльной лампой в руках, чтобы хоть как-то подогреть воздух в кузове, боязнь уснуть и замерзнуть — как бы это сказать помягче – радости не доставило… . За все содеянное, виновники этого приключения, впоследствии понесли заслуженные наказания. А стали ими – ваш покорный слуга, как старший по базе; и завхоз, без согласования поехавший производить обмен продуктами. Решение продовольственного вопроса было нашей официальной «отмазкой» в объяснении необходимости предпринятой поездки. Рыбак же, как лицо безответственное – простой механик-водитель – наказан не был.

ЭПИЛОГ. Когда сезон закончился, Голко вернулся домой в свой родной Донецк. Как положено, за столом собрались родственники, друзья, желающие послушать рассказы о доблестной жизни полярников. Конечно, эта история, так же как и сохраненные им копии радиограмм, для данного случая подходили, как нельзя лучше. Слушали, кивали, сопереживали. Потом наступило молчание. И очевидно, чтобы усилить впечатление и разрядить неловкость тишины, его отец произнес: — «Да-а. Вот у меня был аналогичный случай. Поехал я как-то в августе, на своих «Жигулях» из Мелитополя в Жмеринку, и тоже заблудился. Вышел из машины, лег в поле, а ночь темная-темная,  и небо такое звездное….»

КОЕ-ЧТО ИЗ ДНЕВНИКА

04.01. Поднялся ни свет, ни заря. В последнее время частенько так случается, что просыпаюсь в 6-7 часов и начинаю ворочаться, никак не уснуть. А если засыпаю снова, то потом уже до обеда не подняться. В итоге, световой день — а он всего-то часа два-три — проходит. Вот и решил сегодня встать, может, чем полезным займусь. Собственно, все в норме, для полного порядка нужно только соляровую печь наладить, а у меня пока еще рука не зажила. Но, что делать, надо. К Новому Году четыре поздравительные телеграммы. Давно столько не получали, обычно сам пишешь много, а в ответ тишина. Однако чем больше пишешь, тем все-таки, больше получаешь, в соотношении, этак, четыре к одному. А больше никаких событий, ничего интересного. Главный вопрос настоящего времени — залет механика. То есть, вопрос даже не в самом прилете, а в конкретизации — будет механик или нет, если будет, то кто? Запрашивать не хочется, да и рано еще, сегодня только первый рабочий день после праздников. Может, шеф соизволит сам написать? В общем-то, срок действия командировок истекает 10 января, по идее к этому времени должны, что-то предпринять.

08.01. Не успели глазом моргнуть, как уже неделя нового года пролетела. Забот полон рот, пока печь ремонтировал, движок снова забарахлил — глохнет, собака, не знаю почему. Вчера опять снимал, вычистил копоть, которой от факелов полно, карбюратор прочистил. Вчера две посылки получили. И письмо мне из «Вокруг света». Мороз по-прежнему –43. По приемнику передают, что везде холодно. В Москве и Ленинграде тридцатиградусные морозы. Знатная в этом году зима.

10.01. Постоянник не возбуждается, зарядка не идет. Итак, подводим итоги. У зарядного агрегата не работает генератор. В переменнике, что-то бренчит, завести не удается. У второго переливается бензин через карбюратор, вчера я его, правда, осторожно погрел и завел. Проработал весь день, но вечером заглох и снова уже не завелся. Возможно, нужно было дать ему немного остыть, бывает так, что после того, как заглохнут, эти движки упорно не желают заводиться вновь. Не знаю, заведется или нет сегодня. Далее. Когда возился с печкой, сломался патрубок крана соляровой емкости. Пришлось без крана собрать всю эту систему «на живую нитку». Работает хорошо, но этот вариант приемлем только пока стоим на месте без движения. Телеустановка работает без усилителя мощности. Сейчас это нас вполне устраивает, но как быть дальше? Передатчик-то не включается. Ну, что еще? Для полноты упомяну, что не работает цветной телевизор «Шилялис» и осталась всего одна запасная электролампочка. И нет батареек для фонарика, последние отдал Сеньке в новогоднюю ночь. Мороз снова –41. Настроение, то вверх, то вниз. Но особенно высоко не поднимается. Вниз — пожалуйста, это сколько угодно. До отчаяния, конечно, далеко, да и, думаю, не дойдем, но становится порой очень тоскливо. Связывает по рукам и ногам отсутствие информации. Михайлов вчера не прилетел. Хотелось бы знать, будет, кто-нибудь залетать, и если да, то кто и когда? Если б я знал, что никого не будет, то был бы решительнее по отношению к технике, а так, в ожидании механика, не хочется залезать в эту кухню глубже, чем есть оно сейчас. Я постоянно повторяюсь в последних записях, пишу об одном и том же, но, что поделаешь, — одно и то же повторяется изо дня в день. И кроме, как об этих неурядицах, ни о чем больше не думается. Просыпаюсь каждый день с теми же мыслями и заботами, с которыми засыпал. И заниматься начинаю, тем же, чем вчера.

11.01. Снова поднялся среди ночи. Кручу второй переменник, осторожно грею, заводится. Первый снова нужно нести в балок. Прошлый раз плохо собрал карбюратор, прокладка вылезла на сторону, течет. А на улице его снимать, что-то не хочется, сегодня опять –48. Только что прослушал утреннюю диспетчерскую наших станций. На островах и по побережью Таймыра ураган. Ветер до сорока м/сек, температура минус 3. Не дай Бог к нам придет. Нужно на всякий случай подготовиться, прикатить бочку солярки, да дровишек наколоть.

12.01. Ну, что ж, очередной «отчет о прожитом дне». Пошел заводить движок, долго грел, завел, работал на малых оборотах минут десять. А потом, когда дал полные, заглох и больше уже не завелся, как я не старался. И грел снова, и свечи менял, порой «схватит», но тут же и глохнет. Мало того, что мороз, так еще и ветерок был неслабый. Несколько раз прибегал в балок с окоченевшими руками и ногами. Потом оставил этот движок, вернулся к первому. Отсоединил его, снял и притащил в балок. Отогрел, поправил карбюратор, почистил. Попробовал в балке — заводится хорошо; утащил на место. Завелся и работал прекрасно, зато начал «выпиливать» генератор. Обледеневают кольца коллектора, энергии нет. Что делать, снова пришлось нести его в балок. Опять отогрел, протер насухо, как смог, генератор, унес в агрегатную, завел. С полчаса все было в порядке, а потом опять пошло то же самое.  Бегал к нему раза три-четыре. Как я умудрялся залезать в будку, в которой он установлен и добираться там до генератора — этому мог бы позавидовать сам Гудини. Пошевелю щетки, потыкаю в них отверткой — свет появляется, а спустя минут десять, опять начинает моргать и гаснет. Как не протирал, влага все равно осталась, щетки замерзают, контакта нет. В конце концов, одну щетку сломал — туда ей и дорога, все равно надо менять. В очередной раз снял двигатель и поволок в балок. А он же весит 50 кг! Еле дотащил, сил уже не осталось. В итоге, промучился двенадцать часов, с восьми утра до восьми вечера, а что сделал? Ничего, ровным счетом. И вот, так зачастую проходят дни. А устал, как собака. Колотит всего, еле ноги таскаю. Выпил водки и чая с малиной. С вечера сильно задуло, пришла-таки пурга, давно не было. Сколько же будет дуть, интересно? Солярки в емкости дня на четыре, а потом что? Температура, несмотря на то, что сильно пуржит, остается низкая, минус 30. Балок ходит ходуном и продувается насквозь, холодно; хотя печка шпарит на полную катушку, все выносит. Энергии нет, аккумуляторы скисли. Есть еще михайловский зарядный агрегат, но какая может быть зарядка в такую погоду? Ну, жизнь!

13.01. Вчера днем пурга утихла и температура поднялась до –12. На улице стало просто замечательно — тепло, тихо, уходить не хочется. На душе тоже стало тепло и спокойно. Долил солярки в бочку, поковырялся с движком, заменил щетку, унес в очередной раз на место, завел. Проработал часа четыре и резко заглох. Похоже, что теперь уже окончательно, потому что снова не заводится и внутри у него, что-то бренчит значительно явственнее, чем в предыдущие дни. Второй же, почему-то, также упорно не желает запускаться. Ну, да и черт с ними! Я, как-то сразу успокоился и не стал больше пытаться их заводить. А когда вчера включил телестанцию, врубился и заработал усилитель мощности. Чудеса, да и только.  Ночью опять дуло, но уже с другой стороны и не так сильно. К утру стихло, мороз –34. Прошла половина января. Световой день прибывает, через две недели должно появиться солнышко. И в феврале уже должна вылетать из Ленинграда экспедиция. Осталось-то, ведь совсем немножко, самый трудный период пережили. Это я вдруг понял, вчера-сегодня. Пожалуй, стоит — теперь можно — вздохнуть свободнее. Черт с ними с движками и со всем прочим! Последние два дня пребываю в прекрасном настроении. Все нормально, нам ли быть в печали? Нашел неожиданно в мастерской коробку с лампочками. Сокрушался, что дожигаю в фонарике последние круглые батарейки, но ведь у меня есть еще немного плоских, буду использовать их, прикручу изолентой к фонарику. Так что, будем жить! Аккумуляторы зарядим михайловским агрегатом. Да и гремящий-звенящий переменник, в конце концов, переберу потихоньку. Вопрос только один, самый насущный. Сегодня был очередной вахтовый самолет, прогудел в воздухе, а Михайлова нет. Если не появится, тогда дам завтра РДО в Ленинград, запрошу о прибытии механика.

17.01. РАДИОГРАММА = ПРОПУСКА ГРУППЕ НАПАЛКОВО ОФОРМЛЕНЫ ВЫЕЗДЕ МИХАЙЛОВА СООБЩИМ ДОПОЛНИТЕЛЬНО = ТЕСЛИН

РАДИОГРАММА =СРОЧНАЯ АНТИПАЮТА БОЛЬНИЦА ГЛАВВРАЧУ = ФАКТОРИЮ НАПАЛКОВО НЕОБХОДИМ САНРЕЙС РОЖЕНИЦЕ ЯР КАРИ ВЫДКУВНЕ 27 ЛЕТ ЗПТ СРОК СЕМЬ МЕСЯЦЕВ ТЧК РОДОВЫЕ СХВАТКИ НАЧАЛИСЬ НОЧЬ 17 ЯНВАРЯ =

Все в порядке. Зарядил световые аккумуляторы михайловским движком, начал заряжать связные, но погода не дает довести дело до конца, пуржит все время. Мороз ослаб, но в балке все равно холодно, ветром выносит все тепло. Переменники так и не трогаю, сидим без телевизора. Скучно, конечно, но зато спокойнее. Как поутихнет и закончу с зарядкой аккумуляторов, попробую еще принести в балок второй переменник, который не заводится, покопаюсь в нем. Первый больше трогать не буду, пусть стоит до Михайлова. Сегодня пришел Сенька, попросил вызвать санрейс — у жены начались роды, а срока беременности сам не знает, то ли семь, не то восемь месяцев.

18.01.87. 1 января – в 10.20 показалось солнце, вот так: макушка-четвертушка.

«Каждому живется хорошо или плохо в зависимости от того, что он сам по этому поводу думает. Доволен не тот, кого другие мнят довольным, а тот, кто сам считает себя таковым. И вообще, истинным и существенным тут можно считать лишь собственное мнение данного человека».

«Для суда над самим собой я располагаю своими собственными законами и моей собственной судебной палатой, и я обращаюсь к ней чаще, чем куда бы то ни было. Сдерживая себя, я руководствуюсь мерою, предуказанной мне другими, но давая себе волю, руководствуюсь лишь своей мерою. Только вам одному известно, подлы вы и жесткосердны, или честны и благочестивы; другие вас вовсе не видят; они составляют себе о вас представление на основании внутренних догадок, они видят не столько вашу природу, сколько ваше умение вести себя среди людей…» Мишель Монтень «Опыты»                                                                 

24.01. Во-первых, предыдущие записи помечены не теми датами. Телевизор не работал, запутался в числах. Последняя запись относится к 22-му января, а на следующий день, т.е. 23-го приехал Михайлов. Мы его не ждали. Вопреки обещанию, начальник о вылете проинформировать не соизволил. Ну, а раз так, то и я о его прибытии писать не буду, из принципа. Пусть тов.начальник сам сначала запросит, а потом уж я соизволю ответить. А в общем-то, это не суть. Знали мы или нет заранее о прилете Михайлова, никакого значения не имело. То, что он прилетит со дня на день, и так было ясно; и в ожидании этого события — печального, скорее всего — мы находились каждые вторник и пятницу. Просто, элементарно обидно, торчишь тут как…, никому не нужный, никем не вспоминаемый, радеешь за что-то, переживаешь, а что за это? Кто оценит, поймет? Нет, не в славе дело, хотя хочется сказать, что сам я высоко оцениваю эту зимовку и весь этот период вообще. Наверное, нескромно, но это мое твердое убеждение и я думаю, достаточно трезвое. Лет пятьдесят назад о подобных вещах писали книги. Конечно, сейчас и космонавтов уже не встречают рукоплесканиями и бурными овациями, не приходится уж говорить о полярниках, время пионеров Севера прошло. Но, ничего же, в сущности, не изменилось! Мороз стал меньше? Не нужно стало бороться за свою жизнь? И это не громкие слова — ну, давайте бросим все, не будем спасаться от холода, не будем стараться находить силы душевные, ляжем и помрем.

Человек тщеславен, я тоже человек. И буду гордиться этой зимовкой. Да, буду! Пусть даже только перед самим собой! «… Не считайтесь с их приговором, считайтесь лишь со своим…» (Монтень).

Вообще, я что-то сегодня чертовски зол. На всех, и на самого себя. Зол на Теслина, на Михайлова. На Теслина вполне заслуженно. Ну, а зло на Михайлова, конечно, анекдотично. Вот он приехал. Завел движок, который у меня тихо стоял последние недели две. Правда, с трудом, чудес-то не бывает — если бы он был вполне исправен, то работал бы и у меня. Появилась электроэнергия, появилось телевидение. Появился транспорт, сегодня ездили в аэропорт. Но, честное слово, без всех этих «благ цивилизации», в последние две недели я чувствовал себя просто замечательно. Тишина, спокойствие, мягкий приятный свет керосиновой лампы, хоть и неважные, но все же книжки, тепло, уют, перо, бумага. Ей Богу, это был отдых души. И вот, с приездом Михайлова… Конечно же, ничего плохого не случилось, наоборот, но…, «коза» в телеустановке сразу снова вылезла наружу и действовала на нервы — усилитель мощности, то включится, то вырубится. В результате сегодняшней поездки устал, как собака. Ровным счетом ничего не делал — катался, в гостях был, а устал. Уснул вчера поздно, встал сегодня рано. Не выспался, глаза слипаются. Вот и спрашивается — А НА ФИГА? Вот тебе и блага цивилизации.

» … пробочка над крепким йодом, как ты быстро перепрела. Так вот и душа незримо жжет и разрушает тело…» Владислав Ходасевич 

05.02. Из Диксона пошел спецрейс в Ленинград за нашими. И сегодня на связи сообщили, что четыре человека уже прилетели в Диксон, кто именно, пока не известно. Сегодня беседовал с Лопуховым, там у них на базе грандиозные планы и предложения: если удастся договориться о заправке вертолета в Тадибеяхе, забросить сюда людей и, не дожидаясь прихода всей партии, начать выполнение плана силами авангардной группы на двух, имеющихся тут вездеходах. Так же, у нас здесь два трактора, три жилых балка, мехмастерская. Можно принять человек семь, вместе с нами будет десять. Я был бы очень рад такому обороту дела. По народу соскучился, троглодит сидит в печенках, и телеустановку отправил бы в ремонт. Ох, как домой хочется! Все мысли — домой, домой… . Здесь ничего не нужно и ничего не хочется. Даже потребности ни в чем не ощущаю. Нет мяса, ну и ладно — ем консервы; нет ничего свежего, и не думаю об этом. Все будет дома. А здесь – мой дом тУрьма. Ну, жизнь!

Больше, чем в питании, ощущается недостаток в комфорте. Господи, как хочется пожить цивилизованным человеком! Надоела постоянная напряженка с водой, светом, с теплом. Все приходится экономить — лишний раз лампочку не включишь; воду, которая достается путем таяния снега, считаешь по каплям; если топится буржуйка, то каждая дровина отправляется в печку с болью в сердце. Сейчас «сидим» на соляровой печке, так ста литров не хватает на неделю, приходится через каждые пять дней заливать. И все время с оглядкой — дров не много, запас солярки не бесконечен и т.д. и т.п. И до того эти привычки въедаются в психику, что каждый раз, когда возвращаюсь домой, долго еще не могу от них отделаться. Выходя из комнаты, машинально выключаю свет, когда в комнате сидят люди. С ужасом смотрю на струю воды, льющуюся из крана, или на горящие газовые горелки, хотя они горят по делу. От такой жизни можно свихнуться — это же ненормально. Я, кажется, понимаю, почему Михайлов стал таким — жизнь довела. Столько лет себе во всем отказывать, поневоле тронешься. Причем, не могу назвать его жадным, просто у него болезненная страсть к экономии. Если, скажем, из трех луковиц две засохли, он ни в жисть не дотронется до хорошей, пока не съест эти. Выбросить же — боже упаси! Привезли несколько буханок хлеба, из них две свежайшие, остальные почерствее. «Ты — говорит — хорошие оставь, пусть лежат. Надо сначала съесть плохие». И так во всем. Летом собирали плавник по берегу. Много хороших, полноценных бревен — бери, пили, коли, жги. Так нет же, всю гниль, все сучки, хворост подобрал, что б не пропало, а хорошими забил обносы и хранит. Ну, не было бы хорошего леса, тогда понятно, а то ведь есть — пожалуйста, пользуйся. Нет, он удавится скорее, чем возьмет хорошее, пока есть что похуже. Это нормально? Простите, если что не так, но, по-моему, не очень.

11.02. Месяц назад писал, что настроение паршивое, но до отчаяния еще далеко. А так ли далеко? Вчера последняя группа людей прибыла на Олений. Вернее, знаю — слышал на связи — что вертолет забрал эту группу в Диксоне и пошел на Олений. Прилет начальника для меня, что для утопающего соломинка. Оно на самом деле так, с какой стороны не рассуди. То есть, с одной, это единственное за что можно уцепиться, а с другой, действительно, всего лишь соломинка. Сердцем, чего-то жду, а головой понимаю, что ждать нечего. Хотел сегодня на связи сказать ему, что жить с ненормальным Михайловым больше нет мочи, и что нужно, что-то делать. Иначе, ничего больше не остается, как брать оружие, документы и уезжать жить в аэропорт. Веру ничего не держит, может хоть домой вылетать, а мне от оружия и подотчета никуда не деться, надо ждать замены. А Михайлов точно ненормальный, тут доктором быть не нужно, что бы поставить диагноз. Ну, и если я все это скажу Теслину, что будет? Да, ничего не будет! Все так, как есть и останется, я уверен.

12.02. Сегодня долго, часа полтора толковал с базой, поведал шефу о наших делах. Работал ключом через Лопухова, тот «переводил» Теслину. С одной стороны, не хотелось заваривать эту кашу, а с другой, что делать? Сколько же можно так жить.

14.02. Теслин собирается выпихнуть отряд в поле 17 числа. И сам тоже идет в партию. А это значит, что можно надеяться на их быстрое продвижение. Этот не Скрипов, будет гнать хворостиной вперед и только вперед. Как и ожидал, мои переговоры никаких сиюминутных результатов не дали. Единственное, что могло бы оказаться действенным, это направление сюда, кого-нибудь, потому что сам я не хочу идти на контакт с троглодитом и мешать ему сходить с ума. На полет сюда шеф не согласился, хотя я и договорился насчет заправки вертолета, потому что выбран квартальный авиалимит. И на сей момент ничего в нашей жизни не меняется, просто нужно еще немножко потерпеть. Придет толпа, начнется работа, и времечко побежит быстро-быстро.

20.02. 20 февраля — промерная партия вышла с базы. С огромным удовольствием написал предыдущую строчку. Ну, наконец-то! Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что, несмотря на задержку выхода, подготовка к нему заняла значительно меньше времени, чем в прежние годы. В прошлом году прибыли на Олений 8-го и вышли в поле 23-го, через 15 дней. В этом последняя группа прилетела 10-го, и вот, вышли 20-го, через десять дней. В район в прошлом году пришли 18 марта, посмотрим, что получится в этом. Я думаю, что продвигаться будут быстрее, и, наверное, к 8 марта будут здесь. Правда, может помешать погода. Пург зимой было не много, а как показывает опыт прошлых лет, в природе должно наблюдаться равновесие и может случиться так, что зима в последующие месяцы вместе с марто-апрельской выдует и декабрь-февральскую норму. Сегодня прошли немного, что-то около тридцати километров. С завтрашнего дня переходим на новое расписание связи — три раза: утром, днем и вечером. На базе вместе с группой «работников тыла» остались еще вездеходчики и штурман Даниловцев. Как обычно, пойдут вдогонку, когда промерная партия будет приближаться к полярной станции «Им. 60-летия ВЛКСМ», или в просторечии к Нгарке.

03.03. Вот и март. Я правильно предполагал, что партия будет в районе работ к 8 марта. Все к этому идет. Вчера они прошли Штормовой, двигались или нет сегодня, не знаю. Связь неважная. С Оленьим-то каждый день удается связаться — рано утром и в середине дня прохождение налаживается, ловлю Лопухова в диспетчерский срок. А у Теслина в партии маломощная «Гроза» и они двигаются, не всегда ставят мачту, работают на «штырь», слышно плохо. Жизнь стала неспокойной. Готовимся к встрече, на днях шеф отправляет сюда группу для оборудования футштока, погрузки ГСМ и нашей эвакуации. Вот так, доживаем здесь последние денечки. Готовлю к переезду свой балок, укладываю по коробкам пожитки, откапываюсь от снега, нужно демонтировать и закрепить для транспортировки антенны, заготовить дрова. Так же, готовлю под жилье балок-склад. Он, собственно, жилой, это мы его под склад определили, теперь нужно придать прежний вид. Погода в последние дни стояла морозная, минус 40. А сегодня 18 градусов, так кажется, что теплынь.

06.03. Ну, что ж, завершается наша эпопея. Отряд находится в ста км от места начала работ, или в двух ходовых днях. Завтра, при наличии погоды, начальник планирует направить к нам пять человек на вездеходе. Если так, то к вечеру они будут здесь. На следующий день оборудуем футшток и занимаемся окончательными сборами в дорогу. С прибытием партии, к нам высылают еще два трактора, цепляют и тащат в лагерь. Я, в принципе, готов к переезду. Все убрал, откопал, уложил. Сделали инвентаризацию продуктов, освободили балок-склад. Давно жду этого события — прибытия людей и окончания наших мытарств. Готов к этому, но, тем не менее, сказали – завтра ждите, и начался мандраж. Чувство это, наверное, знакомо каждому. Так бывает, когда приходит время приниматься за что-то новое или возвращаться к уже забытому старому. Например, садиться за руль автомобиля, или когда после долгого перерыва вновь берусь за телеграфный ключ. Вот и сейчас, начал эту запись, потом лег в койку, проворочался часа два, никак не уснуть. Поднялся, опять курю и пью чай.

09.03. Закрутилось-завертелось. Седьмого марта приехали Лукашевич, Храмов, Васильев, Шабаев и новый инженер Максимков. Сдернули примерзшую к тундре баню, истопили, помылись. Затарились дровами, выбрали место для водопоста. Завтра мужики поедут делать майну и ставить мареографы. Сегодня на тракторах с балком приехали Воробейков, Пузанский, Зачесов и Семенов. Двенадцать человек нас теперь стало! Крутимся, как белки. Завтра грузимся горючим, цепляемся и едем в лагерь. Закончилось наше «Напалково». Почти уже совсем закончилось, осталось только до лагеря партии добраться.

11.03. Итак, минули десять месяцев в Напалково. Сегодня, в первой половине дня загрузили последние сани горючим, пообедали, сделали последние приготовления. Я срубил топором антенную мачту, разобрал и уложил на крышу балка. Около 16 часов тронулись в путь. Четыре трактора с возами, по две единицы у каждого и три вездехода. Вера с Михайловым поехали вперед в аэропорт. Договорились, что будут ждать нас там. Я, вообще-то был сторонником того, чтобы не дергаться сегодня, спокойно переночевать и двинуться завтра с утра. Но шеф велел не задерживаться, выходить, хотя стармех сказал ему, что воза не раскатаны, пойдут тяжело, переход займет часов пять-шесть минимум. Но, однако ж, приказ был двигаться, и мы пошли. Часа через два задуло, видимости не стало, заплутали и остановились на ночевку, не дойдя несколько километров до аэропорта. Я сварил макароны с тушенкой, заварил чай, накормил мужиков и все пошли по балкам спать. Михайлова с Верой нет. Самое лучшее, если они будут сидеть в аэропорту и не дергаться. Вера устроится у Людмилы, Михайлов тоже найдет, куда приткнуться. Только не решили бы ехать в лагерь, ведь могут подумать, что мы прошли мимо аэропорта. В общем, варианта у них три: оставаться в аэропорту; ехать назад к нам; и ехать вперед в лагерь партии. Первый, самый разумный; последний самый плохой. Дует прилично и лучше сидеть там, где застала непогода. Вера то никуда и не дернулась бы, а вот, наш ненормальный…? Кто знает, что взбредет ему в дурную башку. Главное, чтобы не поехал вперед. Погода плохая, до лагеря от аэропорта километров двадцать, точное его местонахождение неизвестно, да и жить там негде. Да нет, навряд ли поедут. Михайлов, конечно, дурной, но когда дело доходит до сбережения собственной шкуры, проявляет максимум осторожности. На других ему плевать, а себя-то бережет. Сегодня, пока тащились, прилег одетый и кемарнул на ходу часика полтора, хоть немного отдохнул, а то в последние дни, как заведенный – ложусь за полночь, подъем с петухами и весь день в беготне. (23.50) Час назад приехали Михайлов и Вера. Они, оказывается, прождали нас в аэропорту до 10 вечера, потом все-таки поехали в лагерь партии. Подъехали, там уже все спят, и повернули обратно – искать нас. В пурге проскочили мимо, но наткнулись на наш санный след, развернулись и благополучно прибыли. Ну, слава Богу, все на месте.

12.03. Пургуем, отсыпаемся, отдыхаем. С утра было минус 7 и сильно дуло. Потом резко стало холодать, вечером уже минус 29, а пуржить не перестает. Сегодня до обеда поспал часок, и после два. Хорошо. Наверное, все эти десять месяцев не чувствовал себя так спокойно и безмятежно, как сейчас. Нас десять человек в трех балках – Максимков и Шабаев остались на водопосту — есть с кем пообщаться, отвести душу. Троглодит потерялся в этой толпе(!), теперь его для нас почти не существует, только что на завтрак, обед и ужин приходит вместе со всеми. Дрова есть, печка топится, наконец-то расслабился, нет этой постоянной нервной напряженки и необходимости обязательно что-то сделать. Спал сегодня так, как не имел возможности поспать уже давным-давно.  Жизнь прекрасна и удивительна!

13.03. 13 марта — прибыли в лагерь гидрографической партии.

МЕДВЕЖКИНЫ РАССКАЗЫ

о. Медвежий, 2006 г.

23. 01. Понедельник. 03:30. Приехали в пятницу, привез Юра Котов. С ним новый начальник милиции. У нас закончился срок разрешения на хранение оружия, собирались изъять ракетницы. Пока составляли акт, взгавкали собаки. Вышли на улицу – по припаю бродит огромный медведь. Очень кстати нарисовался, менты забирать ракетницы передумали. Дальше еще интересней. В субботу их уже два. А вчера глянул в форточку – что-то много шевелящихся точек на льду. Взял бинокль – четыре бабая!, как называет их Тимофеев. Размножаются с арифметической прогрессией. Не удивлюсь, если сегодня их станет восемь. Но на станцию, слава Богу, не идут.  Море открыто, тепло, тихо, и нерпы много плавает. Мишки все пузатые, отожравшиеся. Поснимал одного на камеру, но до него было далеко, и пасмурно, рассветает днем часа на три, солнце из-за горизонта еще не выходит.

22:30. Сглазил. Днем посветлу видел медведя далеко в море, шагал по направлению к Верну, а часов около шести вечера два пришли на станцию. Совсем уже стемнело, когда в свете уличной лампы увидел через форточку белые силуэты. Чешут прямо к дому. Пока бегал за видеокамерой – она лежала в кают-компании – Валера пальнул по ним из ракетницы, убежали под берег. Лялька следом. И, по-видимому, бродят где-то рядом, собаки весь вечер в три глотки заливаются. Прямо нашествие, какое-то. Перед этим снимал горностайчика. Очень симпатичный Гоша завелся в кладовке, и не пугливый. «Урожайный» какой год выдался – летом белуха шла косяками, рыба разная попадалась, по осени совы налетели, лемминги аж дом оккупировали. Горностай уже второй появился, теперь медведи поперли. Но, что-то мне эта романтика совсем не по душе, медвежья тема тем более.  И усталость давит.

25.01. Среда. 15:00. Тимофеев и Бузырев уехали в Диксон, вызывали Котова. У Валерки день рожденья, «трубы горели», очень стремился в поселок. За его здоровье символически пропустили по стопке. Днем, когда стало светать, выпустил на улицу, попросившегося гулять Жоржика. Только распахнул дверь – перед домом, метрах в десяти от крыльца идет здоровый бабай-ямбуй. Тут же следом выскочила и Лялька. Заорал мужикам: — «Медведь!» — пока хватал камеру, собаки его прогнали. Потом и Фросю выпустил. Мишка отбежал под берег и часа полтора бродил туда-сюда по припаю. Снимал сначала через форточку, потом с крыльца аппаратной, метров с трехсот. Съемка получилась, но снова издалека и сумеречная.

26.01. Четверг. 13:10. Все утро Ляля с Фросей бегали и тявкали под берегом, а Джоржик сидел возле дома на сугробе и выдавал, какую-то одну и ту же свою собачью фразу. Да так занудно, как метроном, с абсолютно точным  интервалом в несколько секунд, как не охрип-то. Но уж, пусть лучше лают. Часов в одиннадцать стало проясняться и точно — по кромке льда бродят два медведя. Сейчас уже совсем рассвело, хотелось бы поснимать, а они куда-то пропали. Потом разглядел – лапа из-за тороса торчит. Залегли и дрыхнут.

27.01. Пятница. 15:00. Ночью мишка повалил, стоящие перед домом бочонки с соленой рыбой, один из них отфутболил далеко в сторону. До содержимого добраться не смог – они пластиковые, скользкие. Под утро, Саныч говорит, собаки заливались где-то под берегом с южной стороны. И днем сначала одного увидели вдалеке — брел к Верну, другой появился с запада. Шел прямым курсом на станцию, я взял камеру, хотел поснимать, да Саныч пальнул из ракетницы, он отвернул в сторону. Пошли заготавливать снег в баню, взял с собой карабин. Пока пилили, миша так и гулял по льду вдоль полыньи. Лялька с Фроськой на берегу его облаивали, а Джоржик был с нами, охранял. Днем нормально – головой крутишь по сторонам, округу видно, а в темноте очень неуютно. Джорж со мной на связь ходит, но тут я и Джука вспоминаю добрым словом — одна собачья морда хорошо, а две лучше.  Жорик молодец — впереди бабы на тявканье исходят, особенно Лялька, а он прикрывает тыл и  на рожон не лезет, лает спокойно, с достоинством, видно, что не боится. Хотя, конечно, пока судить нельзя. Ляля себя давно зарекомендовала в этом отношении – на медведя бросается бесстрашно. Фрося вообще умница, как человек все понимает. На нее можно полагаться – не подведет. А Рыжего в деле не видели. Но, впрочем,  несколько дней назад, когда миша перед домом ходил, Жоржик первый выскочил из дверей и придал ему ускорение. Я потом посмотрел по следам, у того прыжки были метра по три-четыре. Вообще, со стороны просто любуешься — сколько грации в этом звере, двигается исключительно быстро и пластично. Увидел его на льду в одном месте, чуть отвлекся и уже потерял. Он, вдруг, оказывается на расстоянии нескольких десятков метров. По нагромождениям торосов, в которых, казалось бы, сам черт ногу сломит, идет без труда. Нырнуть в воду, поплыть, снова вылезти на лед – для него не проблема. А уж изблизя, вообще песня – не идет, а плывет, чуть ли не парит в воздухе. И это при 500-600 килограммах веса! У человека, если с ним «накоротке» встретился, просто нет никаких шансов. Единственный аргумент – карабин. Причем хороший, чтобы бил наповал. И это правильно, это жизнь. Не в цацки игра.

7.02. Вторник.16:00. Мишка опять бродил на припае. Позавчера, Женька рассказывает, ночью слышал шаги вокруг дома, как раз в тот момент пурга «перекуривала», ветер менял направление и стояло затишье. А наутро мусорная бочка перед домом оказалась повалена, значит точно — бабай. Достали они в эту зиму, каждый день шастают. Хорошо собаки есть, с ними спокойнее.

09.02. Четверг. 15:15. Медведь полчаса назад приходил, но опять не получилось заснять. Саныч вышел из дома с Лялькой, и увидел. Пока меня звал, Фрося вылетела, следом Жорик. Ну и, в итоге, я успел только, что называется, к шапошному разбору. Собаки погнали, залаяли, и он дал драпака в море.

14.02. Вторник. 07:50. В седьмом часу разбудил Женя: — «Дай камеру, медведи перед домом!» Я вскочил, вышли в тамбур – у мусорных бочек медведица с пестуном. Начал снимать, а Женька двери держал, готовый в случае чего, их захлопнуть. Дважды это действительно пришлось сделать. Первый раз, когда она прямо на нас пошла. Что этим сказать хотела — из любопытства, или с какими намерениями? А окошко замерзшее, поскоблили, глянул – она прямо тут за дверью, не больше чем в метре от нас. Я так и отскочил, запорчик-то фиговый. И сразу же в стекло ее нос ткнулся, чуть нажала бы, так могла и выдавить. Выждали минутку – тихо. Осторожно дверь открыли, смотрим — снова к помойке вернулась. Второй раз, когда медвежка подался в сторону аппаратной и скрылся из поля зрения. Я ее снимать продолжил. Вдруг, сбоку из-за дверей морда высовывается! Мы с перепугу шарахнулись, думали он. А это Жорик! И даже не гавкнул. Где был все это время, откуда взялся? И тишком в тамбур, как будто бы, где-то за углом прятался, а теперь ползком прокрался. Мы аж расхохотались – вот, пластун! Охранничек, защитник! А Фрося с Лялькой в дизельной с Бузыревым. Позвал по рации, он их выпустил, слышим уже, где-то за маяком гавкают, отогнали. Кино получилось с элементами ужастика и комедии. Но, конечно, в темноте съемка велась, даже луны уже не было, разве только, что Женька карманным фонариком подсвечивал. Ну и суматошно – страшновато же, когда они так близко. На камере не сосредоточиться, то фокусировка уплывет, то кнопку не ту включу. Но для черновика сойдет, я доволен, потом можно хорошие эпизодики нарезать. Еще днем теперь снять бы.

17.02.2006. Вчера погодка тихая, ясная, Бузырев предложил: — «Пойдем за нерпой, если погода будет». Я было согласился, она действительно плавает, ныряет, из воды там и сям головы высовывает. Погода и сегодня хорошая. Но, утром, как рассвело часов в 11.00, выглянул в форточку – по припаю с востока на запад идет большой медведь. Еще через час Саныч сигналит – обратным курсом другой, еще здоровее первого. Пару часов спустя, Виктор поднялся на маяк с биноклем – на юге острова медведица с пестуном. Окружают. Ну, ее в баню, эту охоту!

19.02. Воскресенье. 20:15. К 19:30 пошел на связь. Как обычно, ракетницу в карман, кликнул Жорика, выходим на крыльцо, кручу головой. А он справа от дома, метрах в сорока. Быстро вернулся, схватил камеру, попробовал снимать через форточку – камера в темноте не фокусируется, ни фига не вижу. Позвал Бузырева, у него камера с режимом ночной съемки. А тот, тетеря слепая, без очков не видит – не может его найти. Миша, тем временем, пошагал в направлении летнего гальюна, там лампа дневного света горит. Выбежали опять на крыльцо, он как раз под лампой – да так хорошо, как на картинке! Но, успел схватить объективом только несколько секундочек. Следом за нами Малютин, и Фросю выпустил, а за ней еще Лялька выскочила. В который раз уже «всю курепку запаивает»! Потом – «А я что? Я ничего, она сама…» Дубина стоеросовая! Днем тоже медведь был на льду, хотел видно на станцию идти, но тоже Лялька с Фросей его заметили и бросились навстречу. И с полчаса облаивали. А он не убегал, наоборот – то заляжет, то сделает вид, что уходит, сам за торосиной спрячется. Кино! Я снимал через форточку, но далеко все это происходило, метрах в трехстах. А Жора совсем оборзел – бабы стараются, он хоть бы хны, ухом не ведет. Вышел, постоял, посмотрел издалека, зевнул лениво и обратно домой почапал. Вспоминаю, как давным-давно мы в очередной раз прилетели в экспедицию. Промерная партия ушла в район работ, строительная отправилась сооружать навигационные знаки, я остался старшим группы на базе. В вахтенном журнале, который вел начальник зимовки Скрипов, прочел – «под берегом видели следы двух медведей». Зимовавший тогда повар Лукин, рассказывал, что осенью пошел на охоту и заметил самого медведя далеко в море. Передрейфил, вернулся на базу. До того я однажды видел следы в Обской губе, когда работали на геодезии. Потом, уже на Котельном, было несколько случаев, когда приходили медведи, но все вот так – следы, кто-то видел издалека, или рассказывал какую-нибудь историю. Сам же первый раз увидел медведя только на острове Андрея. Там они появлялись несколько раз зимой и пару раз летом. Зато здесь, особенно в эту зимовку, нагляделся на них выше крыши. Остров свое название – Медвежий, вполне оправдывает.

26.02. Воскресенье. 10:00. Механики всю ночь возились с дизелем, сделали к восьми утра. Ну, слава Богу, а то работали на последнем, который, тем более, до этого не использовали – кот в мешке. Я тоже не ложился, какой тут сон? Хоккей смотрел – наши чехам продули — за компьютером сидел. Надеялся, что все обойдется, но в любую минуту ситуация могла стать чрезвычайной. Остановись этот ЯАЗ и все, хана. Сливай воду. Потом мужики пришли, попили чаю, Малютин лег спать, а Бузырев пошел на вахту. Через час зовет по рации: — «Медведь у дизельной!» Фрося с Лялькой у него, Джордж на улице. Вышел на крыльцо, стал снимать. Тот сначала стоял возле старой механки, что-то жрал, потом почесал к дому, то бишь ко мне. Когда метров двадцать оставалось, я ретировался и дверь захлопнул. Окно замерзшее, ничего не видно. Проскоблил щелочку, глянул – он стоит у порога, а пса не вижу. Слышу только, что лает, и медведь в ответ шипит. И это буквально за дверью. Честно говоря, испугался, и за собаку и за себя. Заскочил в дом, положил камеру, секунд через пятнадцать снова в тамбур — вроде тихо. В какую сторону пошел? Побежал в комнату – он под моим окном. И уже норовит подняться. Тут я ему через форточку и вкатил в лоб из ракетницы. После пожалел, что поторопился, надо было подождать, пока морду сунет, да заснять этот момент. Однако это потом хорошо мечтать, а когда к тебе в окно шестьсот кг чуть ли не ломятся – извините, не до песен, не до стихов… . Спринта он задал, конечно, только пятки сверкали. Через пару минут уже метров за триста в море был. Весело живем.

13:45. Около 12:00 сморило, прилег и уснул. Разбудил Болотов, и слышу, собаки на улице заливаются в три глотки. Опять медведь и снова возле дома с моей стороны. Близко, но так неудобно – в фортку высовываюсь, вижу, а с камерой никак не вывернуться. Пока на улицу выбегал, они его отогнали под берег, пошел в море. Навряд ли утренний знакомец, того я хорошо напугал, не должен снова лезть. Пока наблюдал за ним через окно в кают-компании, смотрю — еще один идет. Первый скрылся из поля зрения, а этот залег, в бинокль из-за торосины только спину видно, то ли нерпичью лунку нашел, то ли просто отдыхает.

17:30. Потом встал, побрел куда-то в сторону. Минут через пятнадцать собаки загавкали под берегом за гальюном. Я сначала один вышел, а берег там крутой, обзор валуны закрывают. Почти до обрыва дошел, глянул – идет прямым курсом на станцию. Здоровый бабай, тот же, или новый – хрен их знает? Поснимал немножко, он уже довольно близко, а я от дома метрах в шестидесяти. Быстро повернул и ходу! Подождал, не видать его. Пошли снова, уже вдвоем с Бузыревым. Смотрим, лежит под обрывом, собаки в десятке метров от него крутятся, лают, он ухом не ведет. А нас увидел, сразу поднялся и пошел вперед. Да так ходко, что мы наутек пустились, не до камер стало. Но на обрыв так и не поднялся, спустя некоторое время собаки уже в стороне гавкали – пошел опять в море.

27.02.Понедельник. 13:30. Снова про медведей. Надоела, наверное, уже эта тема, но никаких других примечательных событий не происходит, все одно по одному. Вот и зациклило. Вчера, после предыдущих бессонных суток, вечером посмотрел олимпийский хоккейный финал Швеция-Финляндия (3:2) и завалился в 23:00. Сразу вырубился. Встал только к обеду. Мужики говорят – выйди на улицу, глянь перед домом. Посмотрел – все мусорные бочки перевернуты и разбросаны. Собаки были в доме, все спали, Малютин вахтил в дизельной.

28.02. Вторник. 15:25. Очередной ужастик. Заметил его, бредущего по льду, метрах в трехстах.  Наблюдал минут десять, пока двигался параллельно берегу. Потом, когда стал подворачивать к станции, побежал с видеокамерой в аппаратную, в надежде, что оттуда будет лучше видно. Но он скрылся под берегом и пошел за маяк. Выходить на улицу побоялся, там никакого обзора, мог вывернуть из-за любого валуна совершенно неожиданно. Саныч с Болотовым дома, видели, что медведь идет. А Бузырев в дизельной. Позвал, чтобы предупредить — может выйти к нему у бани, где подъем пологий, но его в дежурке, очевидно, не было, не ответил. С опаской вышел на крыльцо, посмотрел за один угол, другой – вроде, никого. Быстренько, озираясь по сторонам, перебежал в дом. Прошло всего несколько минут, Саныч заорал в кают-компании: — «Вот он, вот! В окно лезет!» И где он, гад, на берег поднялся? Там везде обрыв. Ведь не было его только что. Дальше – сказка! Выскочил с камерой – в форточке торчит здоровая, страшная морда. Еще и шипит, скотина! И лапой царапает. Совсем оборзел! Тут же вопли, да с матюжком —  не до изысканных речей:  — «Стекло выбьет! Ракетницу!» – «В рожу ему!» – «Отскочит, дом сожжем!» – «Стреляй!» Пока снимал секунд 30-40, Болотов стоял, где-то позади, а Малютин метался по столовой с ракетницей в руке. Отобрал у него, встал на стул и через форточку шмальнул. Медведь, тем временем, отошел от окна метра на три. Целил в морду, вроде в нее и попал, сиганул прочь так же, как вчерашний. В смысле, который с утра был. А этот, похоже, тот, от которого мы с Бузыревым из-за гальюна драпали. Агрессивный, сволочь, «Злой дух Ямбуя», какой-то!

10.03. Пятница. 23:59. В последние дни чувствую сильную усталость. Моральную, конечно. Завтра Тимофеев обещал подъехать в баню с Фениным, пожалуй, с ними уеду в Диксон, обрыдло все тут, надо сменить обстановку, переключиться. Да и дела есть, кой-какие. Погода все предыдущие дни была плохая, пуржило. Медведей то ли не было, то ли просто не видели. А вчера опять поперли, сначала медведица с пестуном поднялись на берег прямо возле дома, проследовали через мусорку и ушли между аппаратной и складом, затем через пару часов еще два появились. Тоже шли на станцию, но тут собаки выскочили, залаяли, отогнали. И сегодня пару раз принимались лаять, а когда уже стемнело, Фрося, выйдя из дизельной, подхватила свежий след и помчалась, очевидно прошел перед этим. Медвежий. Отнюдь не полюбил я его за три года, что здесь работаю, но место, само по себе, уникальное. Удобное географическое расположение – выдвинут в море и является форпостом, мимо которого следуют суда. Зачастую к моей помощи для посреднической связи прибегают, как они, так и Диксон. Станция находится вблизи районного центра, с которым может поддерживаться постоянное сообщение – летом по воде, зимой по льду. Остров щедро одарен природой – белые медведи,  нерпа, белуха, прочие бегающие, плавающие и летающие твари. Золотой корень – родиола розовая, ценное и редкое лекарственное растение, растущее в изобилии в урожайные годы. Прекрасный вид, как самого острова, так и расположенной на возвышенности станции, с красивым архитектурным сооружением – маяком. И наоборот, открывающийся сверху ландшафт – виды на море, на поселок и материковый берег. Все гости, которых мне пришлось тут принимать – а это были кинооператоры немецкой студии телевидения; представители Администраций; различные комиссии, приезжающие в Диксон по своим ведомственным делам; экспедиции, следовавшие маршрутами, пролегающими по нашему району и т.п. – оставались довольными. Несмотря даже на то, что за короткий период своего здесь пребывания наскоком, собственно,  увидеть-то успевали очень мало.

Отказала сегодня «десятка». Пару часов сидели вообще без электричества, что-то там механики ковырялись, но ничего сделать не смогли, завели вторую. Она немножко поработала и тоже сдохла. Запустили ЯАЗ. Класс! Оба СМД разобраны, «десятки» не работают, остались на последнем из пяти имеющихся в арсенале дизелей, который потребляет больше всего столь дефицитного для нас топлива. Несколько дней они не спеша демонтировали СМД, в доме холодина, на улице вечером и ночью темнотища, в бане включен только подогрев. Сейчас в форсированном темпе собирают одну из двух СМД-уху. Ну, что еще? Медведи по-прежнему каждый день лазят возле станции – днем видим на льду, ночами собаки бегают по берегу, заливаются лаем. Сучки, а Жорику, похоже, эта служба надоела, даже не гавкает. В доме холодина, хожу в ватных штанах, куртке, даже спал последние две ночи не раздеваясь. Сегодня еще и шубейкой пришлось дополнительно укрыться. Мороз градусов за тридцать с холодным ветром в мою стенку. Вот, такая – Арктика. Грустно, девицы. В аппаратной совсем дубак, отопление полностью отключено. Рядом с радиостанциями поставил масляную грелку, но в большом помещении от нее толку нет. Ну и ладно, я туда только на связь хожу. Механики занимаются дизелями, скоро сделать не обещают.

02.04. Воскресенье. 04:15. Жду не дождусь понедельника, когда за мной приедет Лыткин. Станцию сдаю Бузыреву.

5 апреля — Диксон – Хатанга – Норильск.

9 апреля — Норильск – Петербург.

С 10 апреля — в отпуске.

Диксон – остров Медвежий – С-Петербург. 2006 год.

«Время полярных будней»

Николай Большов

«Время полярных будней»

Дорогие друзья! Полярники! Читатели!

Хочу поделиться своими воспоминаниями о полярных буднях в Арктике и Антарктике, спустя 26 лет после завершения «снежно-ледяного» отрезка жизненного бытия. Открыв свой «архивный сундучок», для начала решил его систематизировать, разложить по годам, местам пребывания, отсканировать фотоплёнки, аккуратно сложенные в плоские пачки диаграммной бумаги, создать семе»Время полярных будней»йный альбом дат и времен, чтобы сохранить в памяти детей и внуков этапы моего жизненного пути.

Один из них: работу, быт, встречи, радости, разочарования, впечатления вы найдёте в художественно-документальном повествовании «Время полярных будней», где я описал всё правдиво, с художественным уклоном, не меняя фамилий и имён действующих лиц.

Коротко о себе: Родился в «холодное лето» 1953 года, в г. Макеевка Донецкой области, в городе горняков и металлургов.

«Детство — сладкая пора.

Краюха хлеба и весь день ты сыт.

И, погружаясь в озорство сполна,

Ликует во дворе лихая детвора,

Не зная бед, забот, обид».

Первые навыки чистописания, корявые наклоны букв и цифр, познания математических действий, словесности и языка привили в школе (1960 – 1968г.г.). Там же ставили кляксы в школьных тетрадях, играли в «пёрышки» на переменах, собирали макулатуру и металлолом, мечтали, искренне любили, созревали. Школьные годы пролетели как беззаботное мгновенье, как искра в зареве огня. Пришла пора решать, где продолжать учёбу: в школе, училище или попытаться поступить в техникум. Родители настаивали на школе, дабы миновать промежуточное звено, перед поступлением в ВУЗ. Однако упорство и настойчивость, стремление и желание реализовать мечту и продолжить обучение в г. Ленинграде, впервые наперекор родителям, сыграло в мою пользу.

«Я был всегда во всём послушен:

Старался, напрягался,  делал, как велят.

Я не дерзил, не ныл, «не бил баклуши»,

Страдал от неудач, и был победам рад».

Я в Ленинграде, уже не абитуриент, а студент техникума с длинной аббревиатурой ЛТЦБДП (Ленинградский техникум целлюлозно-бумажной и деревообрабатывающей промышленности), в простонародии «промокашка», а из наших уст очень даже благозвучно; люблю тебя, целую, буду долго помнить. Первые Алые паруса (1969 г.), первое знакомство с БДТ (Большой драматический театр), и первое занятие в литературном объединении при редакции «Смена» под руководством замечательного Ленинградского поэта Михаила Дудина, первые написанные стихи, первый диплом о среднем техническом образовании, первая рабочая специальность.

«Четыре года юности мятежной.

Шестнадцать промелькнувших чередой сезонов.

Я любовался, восторгался Ленинградом снежным,

И утопал в листве, опавшей с клёнов!

Весна  ошеломляла запахом сирени,

А лето обжигало ветерком с Невы.

 В лучах добра мужали и взрослели,

Когда- то озорные пацаны!»

Работа и совершенствование в профессии были короткими по времени и будничными по содержанию. Каждый трудовой день приближал меня к службе в Армии, поскольку я прошел медкомиссию и ожидал повестку из военкомата. И день такой пришел тихо и буднично.

«Горьких слёз никто не лил, не рыдали мамы.

Офицер сопроводил до города Полтавы.

На плацу всех нас построил, чинным взглядом одарив,

Произнёс: «Советский воин – никогда не победим!»

Действительно, шесть месяцев в учебном подразделении приучили спокойно и вдумчиво относиться к указаниям и замечаниям старших по званию, тело обросло мясом, появились крепкие мышцы на руках и ногах, не страшно было показать «девчушке — хохлушке» голый торс и мышечные складки. Но не долго «музыка играла». Продолжение службы на восточных окраинах страны — Дальневосточный военный округ. С одной стороны: удача, поездом, под стук вагонных колёс проследовать от Полтавы до Хабаровска, с другой, и это понимали все, о встречах с родными, близкими, невестами, как минимум на полтора года, надо забыть. Одиннадцать суток в пути, почти 9000 км. по просторам Родины. За окном вагона деревни, посёлки, города, бескрайние поля, ручейки, реки и речушки, озёра. Впечатляет Урал, Сибирь, Приморский Край, величие Байкала, тоннели горного серпантина. Запомнилось высказывание местного жителя на перроне ст. Могочи: » Бог создал Сочи, а чёрт Могочи». И всё потому, что в любое время года здесь царит холод и распутица. И вот он край земли – Хабаровск; посчастливилось поклониться Ерофею Павловичу, в ожидании внутреннего распределения для прохождения службы уже внутри округа. И вновь удача – г. Белогорск, а это на сутки ближе к родным берегам.

Обо всех прелестях воинской службы скромно промолчу, озвучу лишь слова комбата: «В Армии служить, что с тигрицей дело иметь,- и страшно и приятного мало!» И, в продолжение:

«Мы все прошли дорогами солдата,

Но, слава Богу, не дорогами войны;

Кто-то в пехоте, кто-то — с сумкой медсанбрата,

Шагали мы – Отечества сыны!

Да и сейчас шагаем мы по мирным тропам.

В сердцах надеясь на спокойствие и мир.

Благодарим солдат, проливших кровь и горечь пота,

От всех землян, доживших до седин».

После армии — вечернее отделение института, по ранее выбранному профилю (1975 – 1981г.г.), создание семьи, работа, быстрый рост по служебной лестнице, новаторская деятельность, награждение путевкой на олимпийские игры в Москву, автографы выдающихся спортсменов того времени: спринтера Пьетро Минео (Италия), стайера Мируса Ифтера (Эфиопия). Трудовые будни изнурительные, тяжелые, но счастливые вели по дороге с простым названием жизнь. Состоялся, как специалист, как муж, как отец. Но одна встреча кардинально изменила плавное течение судьбы. Однажды невольно стал свидетелем душевного разговора с коллегами по цеху об Арктике и Антарктике. Вёл беседу Вениамин Моклев, полярник в прошлом, механик в настоящем. Надо было видеть его горящие глаза, как он был возбуждён, говоря о людях Арктики, об их бытовых условиях, о суровом климате, о животном мире. По окончании беседы спросил Вениамина: «А как попасть в Арктику?» (В те времена Арктика была закрытой зоной). На что последовал ответ: «А что, есть желание?». Мой ответ был утвердительным. «Хорошо! Буду рекомендовать Вас в Диксонское Управление по Гидрометеорологии и Контролю Окружающей Среды (ДУГКС). Шёл 1984 год. Мне 31 год и на руках вызов на работу техником-электриком обсерватории им. Кренкеля на о. Хейса Земли Франца Иосифа.

Знакомство с Арктикой

«Много дальних дорог на земле,

Распахнули пути, как веер,

Но зовёт неподкупно к себе

Белизной своей Крайний Север!»

Проводы были короткими, но тягучими, большей частью бессловесными. Да и о чём говорить, когда всё сказанное утонуло в череде событий и дел вчерашнего дня. А сегодня я медленно поднимался по трапу в самолёт, чтобы совершить воздушный бросок в ближнюю Арктику – Архангельск. В салоне светло и душно, проводницы помогают редким пассажирам вечернего рейса найти свои кресла, пристегнуться, и лениво томиться, ожидая, когда все желающие лететь займут свои места. Десять минут ожидания и лайнер в воздухе; натужно набирает высоту и ложится на курс. Конфетка «барбариска» во рту успокаивает меня, и организм медленно погружается в дремоту. Обрывки сновидений, лёгкий толчок, резкий гул моторов и винтокрылый самолёт бежит по полосе навстречу ветру и очередным ожиданиям. Архара (так называли город пассажиры) встречает слабым освещением редких фонарей, моросью со снежком, больше похожей на начало зимы, нежели на середину второго месяца золотой осени. Неторопливо, чмокая осенней обувью по дождливо-снежным лужицам, я иду в здание аэропорта, на ходу пробуждаясь от дремотно-коротких снов. Кажется, что это путь в бесконечность, настолько долгим был маршрут в несколько десятков метров. В здании аэропорта немноголюдно; транзитные пассажиры вольготно разлеглись на креслах в ожидании рейса, встречающие и провожающие курсируют между буфетом и местом временного пребывания. Я присел, достал блокнот и под впечатлением всего увиденного написал:

«Кто-то сидит, кто-то грустит,

Кто-то мечтает, а кто-то спит.

Кто-то читает, в себе убивая зевоту.

Кто-то — просто сопит,

Кто-то злобно ворчит

На стратегов воздушного флота».

Кинув беглый взгляд на табло зала ожидания аэропорта, убедившись, что рейс Архангельск – Амдерма – Диксон будет утром следующего дня, и, не желая всю ночь, дремать на креслах, направился в гостиницу «Полёт», расположенную в непосредственной близости от аэропорта. К счастью места были и, проделав все необходимые процедуры, предшествующие ночному наслаждению, пал в спячку. Утро, утро начинается с рассвета…., но не осенью в северных широтах. С каждым часом ночь длиннее, день короче, время тянется, разрывая внутреннее состояние души и тела. Но надо торопиться. Вылет по расписанию, как и прилёт в столицу Арктики. А это означает, что в 14.10 местного времени АН-24, с учётом промежуточной посадки и дозаправки, коснётся полосы аэропорта Диксон. Такие мысли бодрят, и уносят на «семи ветрах», в края неведомые, снежные.

По привычке быстро привёл себя в порядок, и вышел на улицу. Преодолев несколько десятков метров лёгкого снежного настила привокзальной площади, я вошёл в уже знакомое здание аэровокзала. Какое счастье: идёт регистрация и посадка на долгожданный рейс. Время стремительно. И — вновь разбег, отрыв лайнера от полотна взлётной полосы и плавное движение выше кромки облаков в лучах солнца. С трудом верится, что температура за бортом минус шестьдесят, о чём поведала бортпроводница. Мог ли я предположить, что в будущем придётся работать при температуре минус восемьдесят градусов? Но это в будущем, а сейчас самолёт приступил к снижению. Миновав облачность и выпустив шасси, лайнер стремительно приближается к земле, а за окном иллюминатора мелькают верхушки редких заснеженных деревьев, убелённые снегом крыши домов и рядом стоящих построек. Лёгкое касание шасси взлётно-посадочной полосы, торможение под гул турбин, короткий пробег и воздушное судно, замедляя ход, останавливается в кармане аэропорта. В салоне тишина, за редким шуршанием пассажиров и вещания бортпроводницы о состоянии погоды и поведении в аэропорту. Спускаясь по трапу, понял, что промахнулся с одеждой. Осеннее пальто, модное в ту пору (светлое квадратиками), свитер и туфельки. Разве мог я знать, что Амдерма встретит меня температурой минус 24 градуса и боковым ветром, а Диксон вообще не принимает по погодным условиям? Так и застрял я в Амдерме на пять суток. Это было первое испытание Арктикой. Не буду описывать условия пребывания в Амдермском аэропорту (кто побывал в нём — меня поймут), но через каждые два-три часа я вздрагивал и тешил себя надеждой, что объявят посадку и вылет; но всё напрасно, опять усаживался в облюбованное кресло и ждал, а иногда и писал:

«Завопишь, заскулишь и завоешь,

 Но не спрячешь глаза от народа.

Матершинного слова не скроешь,

Проклиная ветра и погоду».

Диктор не отпускал транзитников в город, мотивируя это улучшением погодных условий Диксона. Испытание я выдержал, но психологически некоторое время был подавлен. Наконец дождался вылета на Диксон и стал надеяться, что столица Арктики будет более приветлива и радушна. Недолгий по времени полёт. Подлетаем к Диксону. Ан-24, вынырнув из пелены облаков, резко идёт на снижение, за окном самолёта открывается поразительная картина. Зимой – это бескрайняя, режущая глаза своей белизной пустыня, на первый взгляд безжизненная. Не определишь, где море, где берега – всё под покровом льда. Может быть, такая картина необычна только для новичка, впервые попавшего в Заполярье. Не знаю, но мне кажется, что привыкнуть к этому невозможно. Всё поражает, и, пожалуй, всё наводит на мысль, что ты на самом краю земли. Впрочем, если взглянуть на географическую карту, это не покажется большим преувеличением.

Приземление, пробег по полосе, остановка ревущих двигателей, подача трапа и короткий путь до здания аэропорта. Увы! «Надежды юношей питают, а небесный бог располагает». Время позднее, темно, редкие звёздочки проглядывают из разломов туч, морозище минус 27 градусов, от холода, подняв воротник осеннего пальто, дрожу и, без наслаждения, курю. Подали вездеход (вероятно ГТТ), покрытый брезентом. Люди вышли из здания аэропорта, с шумом и гамом погрузились в тёмное чрево гусеничной машины. Я, на правах гостя, при скудном багаже, примостился на краешке скамейки последним. Рёв мотора, лязг гусениц по заснеженному насту, и вездеход доставил начинающего полярника на улицу Папанина, 3 (общежитие ДУГКС). Отсюда и начинается моё настоящее знакомство с Арктикой, её романтикой, прелестями бытия, непредсказуемыми перегибами погоды.

Встретила женщина (то ли комендант, то ли кастелянша — не знаю), сопроводила меня на второй этаж в Ленинскую комнату, указала, где взять раскладушку, принесла постельное бельё и с грустинкой промолвила: «Располагайтесь, отдыхайте». У нас наплыв отпускников, все койки в комнатах заняты. Самолёты, вертолёты не летят, пароходы не плывут; труженики Севера продолжают отдыхать в ожидании лётной погоды. В Ленинской комнате — круглый стол в центре. На столе — банки с маринованной морской капустой, много опустошенных бутылок из-под «горячительного» и «стасики» (такое прозвище у местных тараканов). Они вольно разгуливают по ножкам стола, по днищу стола и на самом столе, чувствуя себя вольготно и безнаказанно, поскольку усталые труженики Севера в полном одеянии наслаждаются сладостным сном по всему периметру Ленинской комнаты. Я, привыкший к комфортным домашним условиям, кое-как разложил раскладушку, уложил матрац, заправил постельное бельё, не открывая дорожной сумки, поставил её под стул, и направился бороздить коридоры общежития в поисках туалета и умывальника. Нашёл, зафиксировал в памяти их местонахождение, и вернулся в Ленинскую комнату — очаг моей первой полярной ночи. Ожидания скорого покоя и благодушного сна оказались затянувшимися до глубокой ночи. Неожиданно на пороге появился моложавый мужчина, то ли в поисках кого-то, то ли случайно, и произнёс: «Новенький?» «Ага!» — вымолвил я. Познакомились. Мой первый знакомый представился: Володя Васильцов. Он предложил мне принять душ на ДЭС и поближе познакомиться с бытом и жизнью его друзей. Я, безусловно, согласился. На ДЭС было тепло, чисто и светло. Дежурный – Виктор Кухарук — следил за работой дизельгенератора, я отмылся от недельной грязи и с наслаждением принял угощение в виде печения с крепким чаем. Потолковали о жизни, о Севере, о полярных станциях, о многом и о многих. Это были мои первые полярные познания.

Возвратившись в общежитие, был сражен и удивлён. Труженики Севера, очнувшись от сна, усиленно принялись за работу. Стол освободили от пустых бутылок, банок с морской капустой (от «стасиков» освободиться было невозможно). Появились новые наполненные орудия производства, стаканы, ложки, вилки и много ртов, желающих потрудиться на ниве изобилия, пересказывая байки о Севере. Переступив порог комнаты, поздоровался со всеми, и с каждым в отдельности, поведал «высокому собранию» — кто я, откуда и куда собираюсь двигаться дальше, согласно направлению по вызову на работу. Полярники с большим и малым стажем работы в полярных широтах, громко, перебивая друг друга, вставляли обрывки фраз в общее повествование беседы за круглым столом. Буднично, обыденно, меня усадили за стол, тут же появился наполненный гранёный стакан и бывалый полярник с окладистой бородой и добрыми, тёплыми глазами произнёс: «Друзья! В нашем полку прибыло! Младая поросль, как когда-то и мы, бросает своё будущее в холодные и тяжкие времена освоения Арктики. Пожелаем же начинающему полярнику доброго здоровья и успехов! Пьём до дна, чтоб было видно отсутствие зла!» Тут мой голос задрожал и я выпалил: » Я до дна не могу! Это убойная доза! Мне утром надо быть в управлении!» На что последовал общий  ответ: «Всё будет хорошо. Не ты первый, не ты последний такой упрямый. В нашем кругу не принято оставлять частицы зла в стакане». Пришлось подчиниться. Сколько продолжался ночной базар не скажу, но после первого и, как оказалось, последнего стакана, я поплыл, как младенец, на четвереньках к раскладушке и так же, при полной зимней экипировке, заснул мертвецким сном. Сколько по времени продолжался сон история умалчивает.

Разбудил моё хмельное тело бравый полярник со стажем, слегка наклонивший голову с седою бородой и сиплым голосом вопрошая: «Адиколон есть?» «Есть!» – ответил я спросонья, и полез в рядом стоящую сумку. Достав флакон одеколона «Шипр», поместил его на стол в общий ряд пустых бутылок. Бородатый «Северянин», взял одну из них, медленно пошёл за водой. Возвратился, и также не торопясь, смешал содержимое флакона с водой в стакане; растягивая удовольствие, выпил и уложил уставшее тело в спячку. Заснул и я. Проснулся значительно позже, нежели планировал с вечера. Сказалась усталость после дороги в сочетании с обрывками сна и, конечно, излишне выпитый алкоголь. Косые лучики осенне-полярного солнышка пронизывали окошко и согревали душу надеждами на благополучное трудоустройство. Полярная братия таинственным образом тихо покинула место своего временного проживания, убрав со стола ночные безобразия, аккуратно сложив раскладушки и постельные принадлежности в дальнем от меня углу комнаты. Боже мой! Почему Вы, дорогие полярники, не освободили лакированную поверхность овального стола от усатых господ, лихо дефилирующих по нему в хаотичных направлениях в поисках съестного? Метаморфозы позднего пробуждения остались без ответа. Приведя себя на скорую руку в божеский вид, прихватил необходимые документы, и, не обнаружив ключей, чтобы закрыть комнату, направился к выходу. С удивлением для себя не увидел внизу вахтёра. Как потом выяснилось, на Севере дома никогда не закрывались на ключ, а общежития в штатном расписании не имели вахтёров. Это связано с отсутствием кадров и экстремальными условиями труда. Да и люди, оказавшиеся за полярным кругом, более сознательные и добродушные. Мои ночные друзья полярники покинули общежитие и разлетелись по местам работы на полярные станции.

Пройдя через тамбур, я распахнул покрытую изморозью дверь и шагнул в холодную Арктику. Свежий, морозный воздух пробежал по лицу, украдкой проник под воротник и рукава моего модного пальто, а осенние туфли утонули в свежевыпавшем снегу. Пробежала дрожь по телу, стало зябко, но альтернативы нет – надо идти. Благо расстояние от общежития до управления ДУГКС всего полтора дома. В кабинетах управления было светло, чисто и тепло. Душа пела, а сердце радовалось от приветливости и радушия чиновников предприятия. Всё оказалось не так страшно, как я ожидал. В отделе кадров выдали договор. Из договора я узнал для себя много интересного. Оклад техника электрика обсерватории им. Кренкеля составляет 110 рублей, что значительно меньше, чем на производстве, но справедливости ради — и должность на ранг ниже. Полярные надбавки через каждые шесть месяцев увеличиваются на 10%, что позволяет через пять лет работы в полярных широтах повысить жалование в два раза. Однако пять лет надо отработать. Договор определяет и страховку от несчастного случая в размере 500 рублей (только этот случай должен быть летальным). Наряду со страхованием жизни предусмотрено и наказание, которое в денежном эквиваленте выше в три раза летального исхода работника. Но это наказание обосновано и наступает в случае преднамеренного убийства белого медведя, которые на данном этапе времени внесены в Красную книгу. И, всё равно, как-то тревожно и непонятно: кто будет определять намеренно или в порядке самообороны. С другой стороны — человеческая жизнь оказывается менее значимой.

Не буду углубляться в негативное прошлое нашей страны. Доставка работников на полярные станции, разбросанные по периметру на островах Северных морей и Ледовитого океана, сопряжена с временными задержками по погодным условиям и техническими, такими как отсутствие в плане полёта вертолёта или самолёта. Поэтому прибывших впервые и возвращающихся из отпусков полярников ждёт участь транзитных пассажиров. И время они коротают в условиях более комфортных, нежели в зале аэропорта. Отпускники могут продлить себе отпуск и побездельничать, но при этом их оклад сократится на 50% относительно штатного расписания. Безусловно, опытные полярные труженики могут себе позволить такую роскошь, имея пятилетний стаж работы на севере. В моём же положении – это расточительно. И я с вопросом: «Можно ли устроиться на работу на период ожидания рейса на ЗФИ?»- обратился к работнику отдела кадров. Получив утвердительный ответ, подписал договор. Там же (в отделе кадров) выяснилось, что я опоздал с прибытием на сутки, и что следующий рейс на ЗФИ стоит в плане на декабрь месяц. Не повезло, про себя подумал я, освежая в памяти дорожные недельные приключения. Кадровик направил меня по коридорам управления в бухгалтерию, к инженеру по технике безопасности и на склад спецодежды. В бухгалтерии предложили прийти завтра в кассу управления, чтобы получить подъёмные деньги в размере двухмесячного оклада. В кабинете инженера по технике безопасности я прослушал лекцию о подстерегающих в быту и на работе опасностях и, расписавшись в журнале инструктажа, направился на склад получать спецодежду.

Экипировка северянина впечатляет: пальто с меховой подкладкой, рукавицы на меху, шапка с кожаным верхом, валенки, сапоги кирзовые утеплённые, сапоги резиновые. Не совсем понимаю и удивляюсь наличию в зимней амуниции резиновых сапог. Неужели частые дожди и солнце съедают снежный ковёр в весенне-летний период? Оказалось так оно и есть. Мне, начинающему полярнику, собрали приличный по объёму мешок спецодежды. Валенки и пальто я без раздумий сразу одел, а свои туфли и модное осеннее пальтишко уложил в мешок и, попрощавшись с кладовщиком, пошёл в обратном направлении в общежитие, вдыхая полной грудью морозный воздух посёлка Диксон. Обратный путь всегда кажется короче, а световой день середины второго месяца осени составляет 5-6 часов. Диксон медленно погружался в сумерки. Стало очевидным, что сегодняшнее знакомство со столицей Арктики будет коротким. Голод и обилие дневных впечатлений заставили меня ускорить шаг и за считанные минуты дойти по улице Папанина до общежития, где меня ожидал приятный сюрприз. Ленинскую комнату уже освободили от временных жильцов, а меня переселили на первый этаж в комнату №2. Комната была на два человека, маленькая, уютная: стол, стулья, прикроватные тумбочки и небольшая кладовая для верхней одежды и обуви. Окно находилось в торце комнаты, утеплено ватой и оклеено бумажной лентой. Форточка открывается. Всё прекрасно! Будем жить! А сейчас надо пробежаться по острову, найти продовольственный магазин, прикупить еды на ужин и завтрак. Сам себе приказал и, взяв в руки авоську, в очередной раз вышел на улицу. Медленно надвигалась ночь, зажглись редко установленные фонари. Посёлок жил своей привычной жизнью, многолюдной и многоголосой. Дети катались с горок, играли и кувыркались, не обращая внимания на заснеженные рукавицы и пальто. Мороз своими холодными щупальцами пробирался в рукава, скользил по лицу и румянил щёки. Продовольственный магазин внешне был похож на сельмаг: одноэтажный, приземистый, с маленькими окнами. А внутри — просторный, светлый и товаров на любой вкус. На моё удивление прилавок магазина был заполнен куриными яйцами в упаковках по три десятка. Фермы на Диксоне нет, следовательно, доставляли их на остров самолётами. Дорого, но необходимо. Народ охотно разбирал яйца клетками по несколько десятков. Северяне знают рецепт долгого хранения этого продукта. Прикупив продукты и, уложив их в сетку-авоську, я побрёл вглубь острова, преследуемый целью первого знакомства с ним.

Дыхание Арктики не спутать ни с чем, разве что с ветрами высоких гор, где есть свои вечные льды – особый, плотный, пронизывающий холод, пробирающий изнутри, а не снаружи. Диксон – скалистый остров в Северном Ледовитом океане при выходе Енисейской губы в Карское море в 1,5 км от материка, где расположен береговой посёлок. Посёлок был заложен в 1915 году на острове Диксон, континентальная часть посёлка была построена позже. Имя своё посёлок получил от одноимённого острова, названного в честь шведского предпринимателя Оскара Диксона, который в восьмидесятых годах девятнадцатого века вместе со шведским королём Оскаром и сибирским купцом Александром Михайловичем Сибиряковым неоднократно покровительствовал нескольким арктическим экспедициям. На Диксоне никогда не было местного коренного населения. Ближайшие ненцы живут в тундре 200 – 300 км южнее, там, где есть пригодная растительность – корм для оленей. На острове нет ни одного дерева, ни одного куста – это зона арктической пустыни. Зимой солнце не появляется совсем два с половиной месяца: с 15 ноября по 1 февраля. Столько же летом длится полярный день. Самый тёплый месяц, как утверждают старожилы, это август с температурой + 5 градусов по Цельсию. В 1984 году на Диксоне проживало свыше пяти тысяч человек, работал рыбзавод и буксировочная база морского флота. Крайнее расположение посёлка привлекало – Диксон посещало довольно большое количество людей. В двадцатом веке Диксон – это столица Арктики: отсюда шло авиационное и морское  снабжение полярных станций, ледовая авиаразведка по проводке судов сквозь льды Северного Морского пути. Морской порт Диксона, как самый северный в СССР и единственный в Карском море, имел большое значение для обеспечения маршрута вывоза енисейского леса и норильских металлов из Дудинки, а также для снабжения северных сибирских территорий в навигацию.

Размышляя об этом и распутывая в узелках памяти все прочитанное мной ранее об острове, дошёл до моего временного пристанища. На столе обнаружил датированный февралём 1984 г. журнал «Юность». Открыл и прочитал интересные строчки (автора стихотворения, к сожалению, не помню):

«утоляю в буфете голод,

Изучаю газетный ларёк.

Прилетел в обитаемый город

И хожу, как перст, одинок»

а пародию написал за пять минут. И смешно, и весело, и настроение игривое. Назвал:

Сеанс без связи

«Прилетев на далёкий остров,

Оглянувшись, подумал на миг:

Как легко, как надёжно и просто

Раздавить бы «пузырь» на троих.

Приглянулся буфетишко милый,

Рядом — хилый журнальный ларёк.

Прикуплю в нём на закусь сардины,

Заверну их в газетный кулёк.

Позвоню я друзьям для забавы,

И, достав двухкопеечных ряд;

«До чего же дурацкие нравы»

Островитяне мне в лад говорят!

Я глаза широченные сделал

И промолвил, ну как на духу:

«Дорогие! – скажите – ну где Я?

На каком это я берегу?»

Но вокруг — тишина и ни звука,

И хожу я, как перст, одинок.

Чтоб не съела меня голодуха,

Изучаю газетный ларёк«.

Так прошли первые сутки моего пребывания в зоне арктического холода в период золотой осени. Утром мне предстоят поход через залив на материковую часть посёлка в военкомат и в партком. Гражданская обязанность — встать на военный и партийный учёт.

Диксон – самый северный населённый пункт Красноярского края, его горделиво именуют столицей Западной Арктики. Он включает в себя  остров, и береговую часть Таймырской земли. Две эти части посёлка так и называются – островная и береговая. Летом связь между ними осуществляется транспортными катерами, а зимой – вездеходом по льду пролива. Зима в Заполярье приходит в сентябре, минуя такое прекрасное время года как осень. Я убедился, что транспортная артерия по льду пролива работает безукоризненно. Каждые 30 минут в обе стороны следуют вездеходы, встречаясь друг с другом на середине пути. А путь этот равен 5 км. и занимает 10 минут по времени. Добрался я до посёлка без осложнений. Также не составило труда найти административные здания, где располагались партком и военкомат. Посёлок является административным центром Диксонского района, площадь которого 213 тыс. кв. км, а плотность населения – 1 человек на 51 кв. км. Становление Диксона тесно связано с освоением Северного морского пути. В начале тридцатых годов прошлого столетия на Таймыре была начата разработка богатейших залежей цветных металлов, благодаря чему возник гигант индустрии – Норильский металлургический комбинат, и построена самая северная дорога в мире: Дудинка – Норильск. Постоянно действующей трассой стала часть Северного морского пути: Мурманск – Диксон – Дудинка. Всё это привело к необходимости создания на Диксоне морского порта, который стал центральной бункеровочной базой в западном секторе Арктики. В 1984 году на территории порта работали авто и электропогрузчики, три портальных крана, бульдозеры, самосвалы, были механизированы погрузо-разгрузочные работы. Морской порт обеспечивал водой и электроэнергией население посёлка. Мне хотелось подольше походить по посёлку, но обстоятельства не позволяли. Надо было возвращаться на остров, чтобы успеть до обеденного перерыва зайти на ДЭС, пообщаться с начальником на предмет временного трудоустройства.

Короткое знакомство с посёлком, — и я шагаю в обратном направлении к причалу, внимательно вглядываясь в строения по обеим сторонам заснеженной и плотно укатанной дороги. Осознание того, что быстро управился с запланированными на первую половину дня, (31 октября), делами радует и повышает настроение. В вездеходе немноголюдно, рабочий день, можно, не касаясь друг друга, разместиться на боковой  раскладывающейся скамье и лицезреть пассажиров, сидящих напротив. Их молчание в течение всей поездки подтверждает моё наблюдение, что люди, живущие и работающие в суровых условиях Арктики, немногословны, и не тратят энергии на пустые разговоры. И вот я снова вхожу в первое для меня производственное здание на о. Диксон – дизельную электростанцию. Но если в первый раз я входил туда по приглашению, то сейчас преследую конкретную цель – временное трудоустройство на период ожидания вертолёта на ЗФИ, чтобы не терять в заработной плате. Здание ДЭС состоит из машинного зала, где параллельно установлены три дизель-генераторные установки мощностью 100 Квт каждая; зала оператора, отделённого от машинного шумоизолирующей перегородкой со смотровым окошком, через которое оператор следит за работой агрегатов; небольшой комнатки отдыха и приёма пищи, а также душевой и раздевалки. Мне повезло: ремонтная бригада во главе с начальником ДЭС занималась ремонтом дизель-генератора в машинном зале, несмотря на шум двух работающих установок. Привыкшие ребята. Стучать в дверь машинного зала было бесполезно, всё равно не услышат. Поэтому я сел на стул у рабочего стола дежурного оператора, который также работал с ремонтной бригадой. Машинное отделение ДЭС освещалось множеством люминесцентных ламп, поэтому в нём было светло и комфортно. Стрелка механических часов приближалась к отметке обеденного перерыва. В смотровое окно было видно, что бригада ремонтников завершает работы первой половины рабочего дня. Первым вышел начальник ДЭС и был удивлён присутствием незнакомца на территории предприятия. Я не стушевался и протянул руку для знакомства. Горлов Иван – представился коренастый, небольшого роста мужчина, сильно сжимая мою правую ладонь. И я почувствовал: он — дяденька с характером. Я изложил ему свою просьбу о временном трудоустройстве, рассказал о полученной должности техника-электрика обсерватории им. Кренкеля, и о том, что в плане полётов на ЭФИ стоит на конец декабря. Иван Горлов принял во внимание мои доводы и желание получить первые навыки работы электрика на предприятии энергообеспечения о. Диксон. Пиши заявление – коротко сказал начальник ДЭС и положил на стол лист бумаги и ручку. В это время из машинного зала вышла «чумазая троица», пропитанная «чарующими запахами» масел и солярки. Стали знакомиться. Виктор Кухарук тут же громко объявил, что мы с ним знакомы! Такое признание стало неожиданностью для начальника ДЭС. Два других сотрудника – два Александра — Ашлапов и Пашкин — сдержанно оглядели городского пролетария и, не проронив ни слова, ушли в раздевалку. Написав заявление, я спросил у Ивана Горлова: — «Что дальше делать?» Начальник ДЭС завизировал его и направил меня в отдел кадров управления ДУГКС. Два Александра помылись, переоделись и ушли обедать. А Витя, со свойственным ему гостеприимством, разложил на столе свой обед и предложил нам отведать горячего чайку. Я с удовольствием присоединился, не отказался и начальник Иван. Завязалась непринуждённая задушевная беседа. Иван Горлов рассказал, что он родом из Курска. На Диксоне уже семь лет, живёт с семьёй. Он произвел на меня очень хорошее впечатление. Человек он добродушный и очень ответственный. Болезненно переживающий, когда случается аварийная остановка дизельных агрегатов и требуется масштабный долгосрочный ремонт. В этих случаях добровольно впрягается в работу и готов сутками без сна и отдыха крутить болты и гайки, чтобы устранить неисправность и запустить агрегат в работу или оставить в резерве. Начальник ДЭС не терпит халатности и непрофессиональных действий персонала. За огрехи и ошибки достаётся всем — и вахтенным, и ремонтной бригаде. Но сам Иван Горлов в ровных отношениях со всеми сотрудниками и никогда не таит на них обид. Выпив горячего чая, отблагодарив Виктора, я пошел в управление, уложив заветный листок во внутренний карман пальто. На улице было холодно и ветрено. В отделе кадров заявление приняли и посоветовали мне выйти на работу с 1 ноября, т.е. уже завтра. Сообщили, что с приказом меня ознакомит начальник ДЭС. И вдогонку попросили зайти в кассу бухгалтерии и получить начисленные подъёмные деньги. Это было выше всех моих ожиданий. Как оперативно работают в полярных широтах и какое чуткое отношение к начинающим полярникам!

С 1-го ноября я в штатном расписании самого крупного предприятия района – Диксонского Управления по Гидрометеорологии и Контролю окружающей Среды (ДУГКС). Его история ведёт отсчёт в далёкий 1915 год, когда на острове был построен домик радиостанции. Она предназначалась для связи судов «Таймыр» и «Вайгач» экспедиции Н. Велькицкого, зимовавших у берегов Таймыра с Большой Землёй. В 1984г., спустя 69 лет, ДУГКС стал одним из ведущих центров по комплексному исследованию Арктики. В его службах занято 1000 человек (я, наверное, 1001), в его ведении – 42 полярные станции. Научная информация, поступающая с полярных станций, данные ледовой разведки, состояние погоды, радиолокации, зондирования атмосферы собираются в центре связи и обрабатываются. На основе этих данных составляются сводки, прогнозы погоды, ледовой обстановки, которые так необходимы морякам и авиаторам.

На острове расположен аэропорт, который здесь называют не иначе, как «перевозки». Авиация на Диксоне – это всё. Круглый год существует связь с Большой Землёй, отправляются в рейсы пассажирские самолёты на Красноярск, Норильск, Архангельск. Круглый год с лётного поля аэропорта поднимаются «работяги вертолёты» МИ- 8, то к рыбакам или охотникам, то на дальнюю полярную станцию, то на ледовую разведку. Лётчики, метеорологи, гидрографы, крановщики, шофёры и многие другие – все они люди Диксона, мало кто из них здесь родился, почти все приехали сюда из разных областей страны. Народ здесь особый, впрочем, как и везде на Севере. За пресловутым «длинным рублём» сюда приезжают немногие, а если приезжают, то долго не выдерживают. Заработать этот рубль стоит большого напряжения физических и душевных сил. Суров и климат Арктики. 85 суток тянется полярная ночь, сильные зимние морозы усугубляются резкими ветрами. Полярный день с его незаходящим солнцем. 102 дня длится этот праздник света, но, к сожалению, не тепла. Снег сходит в июне, а в сентябре выпадает снова. Растительность тундры очень бедна и ранима: мох, небольшая травка и малюсенькие кустики цветов, пробивающихся среди камней. Добрую половину из этих 85 дней полярной ночи мне предстояло жить в темноте. Ничего не видеть, не встречать солнышко, не снимать шапку и рукавицы. Решил для себя, что буду ловить прекрасные моменты полярного сияния, а прелести весны и лета вкушу по пути в отпуск или из отпуска.

Тихо, молча размышляя, дошел до почты. Здесь, на краешке земли, почтовая связь — важный и необходимый атрибут общения с родными и близкими, с друзьями. Отсюда разлетаются конверты с тёплыми строчками любви, признаний, пожеланий во все уголки большой страны и прилетают ответные, наполненные жизнью и чувствами, мечтами и деяниями, солнцем и теплом. Пришёл и я на узел связи, чтобы отправить денежный перевод семье, больше необходимый им, нежели мне. Дети растут: дочка Алёна пошла во второй класс, а сын Иван ещё под стол пешком ходит — ему два годика. Не видел их, моих маленьких, целую неделю. Решил, что вернусь в общежитие и обязательно напишу им письмо, с указанием обратного адреса. Обратный путь оказался долгим, поскольку наводнили мысли и размышления о Севере, о людях севера. Кто они – эти люди? Зачем едут на Север? Каковы причины для этого? Кто я в этом ряду? Причины у всех разные. Большинство стремится на Север, чтобы строить города, добывать уголь, нефть, газ, руду, валить лес. Но есть ещё и меньшинство. Это первооткрыватели месторождений, проектировщики первых железных дорог, новых городов и заводов. Назову их изыскатели, или, «экспедиционники». Люди, чьи интересы, сосредоточены на вопросах, связанных с образом жизни людей на Крайнем Севере. Их интересуют условия, в которых живут северяне, и в которых формируется уровень их здоровья и познаний. Не праздное любопытство движет исследователями, а стремление решить проблему, как нужно заселять Север, чтобы люди плодотворно работали и хорошо отдыхали. Кажется, что это не такие уж сложные вопросы, и ответ прост – платить нужно больше, строить лучше, снабжать по потребности. Вот и все дела. Но, оказывается, сама жизнь возражает. Множество экспедиций покоряют север с целью изучения и сохранения памятников истории освоения полярных районов и, наконец, научные работники и обслуживающий персонал, обеспечивающий условия жизнеобеспечения городов и посёлков по всему северному побережью СССР и полярных станций на островах Северного Ледовитого океана. Последнее, конечно, относится и ко мне. Конечно, я приехал на Север не только за романтикой, но и для того, чтобы заработать денег и погасить ссуду, выданную мне, молодому специалисту, на обустройство квартиры. Эта ссуда ушла на кровати, столы, стулья и прочую хозяйственную утварь, необходимую для жития и бытия, а долг перед предприятием остался, и гасить его я предполагал ежемесячными вычетами из заработной платы. Уволиться с прежней работы цивилизованным методом, таким как перевод, с одного предприятия на предприятие другого профиля, мне не удалось, но страна пошла мне навстречу и утвердила отсрочку платежей по ссуде на один год. Я не скрывал ни от кого своих намерений и место своей будущей производственной деятельности. И в память мне навечно врезались слова, сказанные первым секретарём Гатчинского райкома КПСС: — «Вы навсегда испортили себе карьеру». Да, наверное, испортил, учитывая, что был заместителем секретаря партийной организации предприятия по идеологии. Но очень хотелось ответить:- «Товарищи! Посмотрите куда я еду и во что впрягаюсь? Это же не Сочи, с их бархатными вечерами и тёплым морем, а край земли Русской с холодными ночами и пронизывающими ветрами! А карьера – это в мои годы не проблема. Везде есть место творчеству!» И вот оно поэтическое творчество:

«Шагая по насту полярной дороги

Я воздух холодный сквозь себя прогонял.

А сердце хранило мечты и тревоги,

Как горстку тепла белизна древних скал».

Трудовые будни

Привычка просыпаться рано сработала, да и сон был не спокойный. Ворочался, кутаясь в одеяло от холодного, пробирающего во все щели потока воздуха. В комнате по кругу гуляют сквозняки от дверей, окна и углов. Отопительные батареи не справляются. Не беда – надо приспосабливаться. Быстренько в валенки и короткими перебежками к умывальнику. Через 15 – 20 минут в полном зимнем обмундировании, огибая снежные заносы, не бежишь, а летишь на работу, в светлое и тёплое помещение дизельной электростанции. Вот она — заветная дверь, распахнув которую, и, влетев, внутрь поглощаешь тепло не только телом, но и глазами. Очки мгновенно запотевают и, возможны, любые неприятности мутного ослепления. Пытаюсь смотреть поверх очков, но вижу только потолок и яркий свет осветительных ламп. Бросаешь взгляд вниз пол и собственные валенки. Выход один: снимаешь рукавицы и тёплыми пальчиками ручек трёшь стёкла очков. Получается. Вижу свет и окружающих. Только окружающий один – вахтенный механик, делает запись в журнал. «Рано пришел!», — не отрывая глаз от журнала, говорит дежурный и вдогонку: — «Раздевайся, располагайся, согревайся и отведай нашего чая, Индийского со слоном. Наверное, на материке, только грузинским чаем и балуетесь, а у нас материковый дефицит не исчезает с полок магазина. Снабжение по высшему разряду». Познакомились. Из короткой беседы понял, что Иван Горлов уже всем поведал о моём намерении влиться в трудовой коллектив ДЭС. Говорливая гвардия не заставила долго ждать и шумно переступила порог предприятия энергоснабжения острова. Удивительно: — где они стыкуются? – по пути на работу или живут в одном доме. Спросить об этом не успеваю, поскольку порядок разговоров определяет начальник – Иван Горлов. Поздоровались и быстренько переодеваться в рабочую одежду и на планёрку. Горлов, поблагодарив меня, что согласился, хоть и временно, влиться в дружный коллектив ДЭС, протянул для ознакомления, приказ начальника ДУГКС Седова О.К. о назначении меня электриком, вписал мою фамилию в табель рабочего дня. Планёрка это постановка задачи, распределение по рабочим местам и порядок действий персонала. Проходит быстро, поскольку каждый знает, что ему делать, как и чем. Для меня, положил на стол солидную пачку инструкций и технической документации и определил сроки ознакомления и изучения – 2 рабочих дня. В качестве дополнительной нагрузки на мой хилый организм, кипятить и заваривать чай через каждые два часа. На чаепитие все члены коллектива вносят по три рубля в месяц, а закупки и доставку производит начальник ДЭС. Предположил, что он ближе всех живёт к магазину. Всё настолько организовано и слажено, без лишних слов, без возражений, похвал и порицаний. Невольно вспомнил планёрки на производстве, которые превращались в шумный базар, отнимая у мастеров рабочее время. Утреннее чаепитие непродолжительное. Сегодня вопросами бомбили меня. Пришлось изложить всю правду своего желания работать в условиях Крайнего Севера, в пограничной зоне, сменив кабинет и должность ИТР на рабочую специальность. Для всех было в диковинку такой поворот судьбы. Обратный переход из рабочих в ИТР, для тружеников ДЭС, был более понятен. Иван Горлов, из рабочих. Он поведал, что в Арктике, к рабочим относятся с уважением, а их тяжелый труд, даёт возможность познать, изучить и вырасти по служебной лестнице, даже не имея высшего образования. Так что у меня всё впереди: главное любить профессию, не увлекаться алкоголем, работать без замечаний и выговоров. Это постулат. На этом и разошлись по определённым планёркой местам. Ребята с начальником, колдовать у разобранного, накануне, на составляющие детали дизеля. Я уткнулся в изучение инструкций и технической документации. Читать электрические схемы различных устройств и агрегатов, преобразовывать принципиальные схемы в монтажно-коммутационные и обратно, собирать щиты электроснабжения процедура знакомая и понятная. Но тогда это были схемы подключений контрольно-измерительных приборов и систем автоматического регулирования и управления технологическими процессами. Эти коммуникации значительно сложнее, с присутствием обратных связей и диапазонов регулирования температурных режимов, давления, расхода. Здесь же три конца, разведённые по фазам; А. В. С; ноля и контура заземления. Всё предельно просто, потому как высшее образование и опыт позволяют разобраться во всех тонкостях электроснабжения объектов производства. Надо знать нагрузку (Квт), сечение (кв.мм.) кабеля, по номиналу нагрузки и равномерное распределение по фазам, дабы не допускать их перекоса. Значительно труднее было разобраться в механике, в принципе действия дизельного агрегата и его механическую связь с генератором. Отложу познания, поскольку изучу на практике, при техническом обслуживании двигателя. Два рабочих дня, определённые начальником ДЭС, достаточно времени, а если не успею, есть выходные. Что делать в общежитии? Приду, поработаю, а дежурный поможет оседлать незнания механической составляющей дизеля. Таким образом, 1 и 2 ноября был представлен самому себе, никого не тревожил, не досаждал вопросами, а только обменивался шутками и прибаутками во время чаепития. Обедать ходил в столовую. Кормят хорошо, но дорого, отсюда тревога о достаточном количестве денег, оставленных на своё довольствие, на время ожидания транспорта на ЗФИ. На полярных станциях питание бесплатное для зимовщиков и субсидируется ДУГКС из расчёта 50 рублей на человека в месяц. Согласно нормативных данных, в период навигации на полярные станции завозятся продукты.

Как и предполагал все инструкции и техническую документацию изучил за два рабочих дня. Кроме того наметил необходимые изменения в работе дизельных генераторов. Непонятна причина отключения и демонтажа блока автоматики и аварийной сигнализации всех агрегатов. Оператор визуально наблюдает и оценивает давление масла по манометру, температуру по термометру и, принимает действия по значениям средств измерения на соответствия номинальным значениям. Кроме того ребята собрали и оставили в резерве дизельный генератор над которым колдовали рабочую неделю. Я видел и частично принимал участие в установке ВЭ образных блоков на штатное место после ремонта и технического обслуживания. Могу, без оговорок, констатировать, что это «адов труд для пупка». Сбить пальцы в кровь не составляет труда, если действия работников не согласованы по времени опускания блока в штатное место. Блок висит на крюке электрической тали строго вертикально, а заводится в установку, под углом. Вот и, приходится, двоим, опуская или поднимая блок на заданный угол, в напряжении физических сил медленно сажать его, одновременно управляя подъёмным механизмом. Поэтому решил исправить такое положение и в выходные схематично обрисовать модернизацию электрической тали. Во мне вновь заиграл азарт рационализатора и изобретателя, как, в далёком 1979 году, когда за год работы, разработал и внедрил, рационализаторские предложения, в количестве 103 штук, за что и был награждён путёвкой на Олимпийские игры в Москве. Выходные пролетели, как мгновение. Начать рабочую неделю электрика был готов. Предложения, изложенные на бумаге, обязательно необходимо согласовать с начальником ДЭС. Самостоятельно совершать действия безумно и неправильно. Я так и сделал.

На планёрке выложил схему модернизации подъёмника и рассказал о планах  автоматизации и сигнализации дизельных агрегатов. Не ожидал, но ребята с энтузиазмом восприняли модернизацию электрической тали и обсуждения затянулись. Утверждали, что сложностей в реализации идеи нет, и до, запланированного, технического обслуживания следующей установки надо, необходимо, и, нужно мероприятие претворить в жизнь. Видать бригада ремонтников не желает больше «рвать пупки». А вот автоматизация и сигнализация агрегатов вызвала негативную реакцию Ивана Горлова. Он был инициатором демонтажа щитов автоматики, мотивируя своё решение расслабленностью и потерей внимания оператора, что может повлечь крупные поломки. Да и не мог, в прошлом, тракторист и комбайнёр доверять системам автоматики. В принятии решения сыграло роль объединение ремонтной бригады и электрика целью улучшения условий труда. Начальник согласился и дал зелёный свет монтажа принципиальной схемы автоматизации резервного агрегата. Я, как инициатор перемен горд и счастлив, не мог позволить себе терять время, приступил к реализации, одобренного коллективом технического проекта. А ребята, в промежутках между исполнением своих прямых обязанностей, начали претворять в жизнь модернизацию подъёмника. Понадобилось три рабочих дня, чтобы воплотить первую идею начинающего полярника. Ваня оценил конструктивное решение и, даже испытал, прикрепив на крюк троса стальную болванку, манипулируя кнопочной станцией электрического подъёмника. Попросил ребят снять железку и, сославшись на неотложность дел, убежал в управление. А мы, оставшись без зоркого взгляда начальства, уселись в кружок стола оператора, погрузились в разговоры и воспоминания, прогревая внутренние части тела, горячим чаем со слоном. Меня, минуя скромность, засыпали вопросами о моей производственной деятельности на материке и, что я такое сотворил, что наградили путёвкой на олимпийские игры. Рассказал и сам вспомнил события четырёхлетней давности. В те далёкие семидесятые годы учился на вечернем отделении Технологического института г. Ленинграда, на факультете Комплексной автоматизации и механизации технологических процессов и работал бригадиром бетонно смесительного узла (БСУ), строящейся картонной фабрики ГОССНАБА СССР. Это было грандиозное, по тем временам, строительство. Ход строительства, лично курировал секретарь ЦК КПСС, Григорий Васильевич Романов. Строящееся предприятие, первое в СССР, оснащённое импортным оборудованием производства бумаги и картона, включая автоматизированную систему управления технологическим процессом (АСУ ТП). Набора кадров для эксплуатации предприятия не существовало, поэтому устроился бригадиром бетонного узла в строительную организацию, с надеждой, что в будущем будет возможность, перейти в эксплуатационную службу фабрики по специальности, уверовав себя, что к моменту начала производства закончу учёбу в ВУЗе. Бетонно смесительный узел на строительной площадке, представляет; — щитовое здание, внутри которого, расположена кабина оператора, роторная смесительная установка с, подводом воды, шланга, подачи цемента вакуумным насосом из силосной башни, конвейера, транспортирующего инертные материалы. Конвейер спускается под углом 45 градусов на склад, где, стационарно установленный экскаватор, ковшом подаёт инертные материалы на ленту транспортёра. Две силосные башни служат для приёма цемента и его транспортировки в смесительный узел, в количестве, определённой технологической картой. Напротив узла, через дорогу установлен строительный вагончик, где ютятся обслуживающий БСУ персонал: слесарь, электрик, сантехник и бригадир. Оператор, как правило, находится внутри здания в кабине оператора. Оператор всегда в респираторе, поскольку цементная пыль тучей висит в кабине, грохот «мясорубки» узла смешивания, не позволяет освободить уши от ватной затычки. Работа бригадира сводилась к выполнению плана, ведения табеля рабочего дня, организации приёма песка, щебня и цемента по накладным, списание материалов, по утверждённым нормам расхода, а также помогать службам в ремонте оборудования. Плановые ремонты не предполагались, поскольку давил план и сроки строительства. А ещё – ответственность за качество бетонов и растворов, за выполнение нормативных установок, плана выработки, от которых напрямую зависят заработная плата и премиальные. Мастера, который бы отвечал за исполнение этих функций, в штатном расписании не значилось. В первый месяц меня, как и всю бригаду «нагрели» поставщики цемента. Классическая схема. В накладной указан тоннаж цемента, который оприходуешь, замеряя рейкой по объёму силосной башни, а шофёр цементовоза по пути свернул «налево» и, разгрузил тонну другую цемента. Ему «навар», а мне минус к зарплате. Вот тогда и родилась первая в истории БСУ идея. Под опоры силосных ёмкостей установил тензометрические датчики, связал их с вторичным прибором — самописцем, который зарегистрировал в поверочной организации, оформив паспорт и, опломбировав, измерительный прибор. И началось интересное: приезжает цементовоз, разгружается, по накладной – 6 тонн, фактически 4,5 тонны. Я, в накладной делаю отметку по факту, подпись, печать, спасибо, а в ответ угрозы и трёх этажный мат. Разбирайтесь дорогие вне меня. Так моё первое рационализаторское предложение произвело эффект. В, последствии, за сравнительно короткие сроки, я с бригадой полностью автоматизировал БСУ, после чего работать стало в удовольствие. Нормировщики, каждый квартал, проводили нормирование или фотографию рабочего дня, к чему мы всегда были готовы. Моё нынешнее окружение на ДЭС острова Диксон выразило восхищение одной фразой: — «Ну! Ты голова»! Давай дерзай, твори, возможно, и мы будем лёжа следить за работой агрегатов, а управлять будет автоматика. Нет, ребята, не успеть, т.к. временно работающий в ожидании транспорта, а его могут подать в любое время, может быть уже завтра.

На следующий день Иван принёс пачку бланков рационализаторских предложений, и, похлопав по плечу, с улыбкой на лице, сказал: — «Пиши, черти, считай эффект, твори и реализуй на практике, но не забывай про ребят, которые тебе помогают». Да я этого никогда не делал. Идею подавал, оформлял, вместе сооружали задуманное, вписывал одного, или двоих и подавали в управление для рассмотрения. Получился конвейер. На, очередном техническом обслуживании испробовали в работе модернизированный подъёмник, а я, частично автоматизировал, оставшиеся установки. Почему частично? Потому что вторичные приборы самописцы найти на Диксоне было не реально. Их можно было смонтировать в распределительный щит и провести соответствующие коммуникации. А пока в работе были световая и звуковая сигнализации, которые оповещали оператору об отклонениях технологических параметров и фиксировались в вахтенном журнале. Я, разработал принципиальную, монтажную и коммутационные схемы, с указанием типа датчиков и средств измерения, в надежде, что Иван закажет их в отделе снабжения. Когда их доставят можно смонтировать, отрегулировать и запустить в работу. Трудовые будни протекали быстро и весело, как и уходили сумерки, опускалась полярная ночь, крепчали морозы, доходило до — 45 градусов, а резкий ветер пронизывал насквозь. 15 ноября, впервые увидел красавец ледокол «Сибирь», и полярное сияние, снял на фотоаппарат «Смена- 8М». Не считал, но внедрили с десяток, а может быть и больше, рационализаторских предложений, дополнительный доход. А 6 декабря появились деньги на сберегательной книжке – 224 рубля. Естественно – 150 рублей отправил домой, а 74 рубля остались на книжке. Вертолёта на ЗФИ не было, а я в письмо домой указал адрес обсерватории им. Кренкеля, поэтому второй месяц живу в полном неведении о делах домашних. Мутные мысли гасил на работе. 7 декабря Ваня Горлов объявил мне, чтобы я посетил управление и кабинет начальника ДУГКС Седова О.К. Причины, по которым вызывают в управление, не сказал. Поэтому было тревожно от неведения. Однако альтернативы нет, и я задумчиво поковылял по заснеженной тропе к управлению.

Седов Олег Константинович, крупный в теле, седовласый мужчина, встретил доброжелательно, по телефону пригласил начальника отдела кадров Серебровскую Дагмару Яковлевну. До прихода начальника кадров, интересовался у меня о работе, о новаторской деятельности, о семье. По прибытию Серебровской прямо объявил: — «Мы внимательно изучили Ваш трудовой путь, и пришли к мнению, что должность техника электрика Вы переросли, имеете высшее образование, коммунист, на прежней работе возглавляли службу КИПиА. крупного предприятия». Предлагаем Вам должность старшего инженера — ионосфериста геофизической станции «Колба». Станция находится в пяти километрах в глубине материка от посёлка. Должность старшего инженера – вторая по рангу. «А что за профессия – инженер — ионосферист»?- спросил я. «Это очень близкая, очень близкая, к вашей основной специальности по образованию, с уклоном знаний радиотехники профессия». «Да! – Совсем рядышком» – подумал я. Есть возможность трудоустройства жены, там же на «Колбе», сына в садик, а дочь продолжит обучение в школе. Мы не торопим. Подумайте, обсудите перспективу с семьёй. Предложение, конечно, заманчивое, с окладом 145 рублей, а это солидная прибавка. Радиотехника! – смогу ли я, в короткие сроки, овладеть этой наукой и, согласится жена оставить работу по специальности и отправиться к мужу с детьми на край света. Уверенности нет. Отказывать у порога, не в моих правилах, поэтому попросил дать время подумать. На этом и расстались, попрощавшись. На ДЭС ноги не вели, хотелось упасть на тёплое и мягкое, прокрутить в сознании услышанное, проанализировать предложение, разложив по полочкам все «за» и «против». Погрузившись в думы и мысли чуть было не прошёл мимо дизельной электростанции. На работе мысли в сторону и занялся привычными делами, выражаясь словами Вани Горлова, крутить болты и гайки. Однако ребята заметили во мне перемены и, со свойственной им решительностью, спросили в лоб: — «Что  случилось, Николаевич!».  Рассказал, о предложенной должности, о геофизической станции, о радиотехнике, в которой я не силён. «А чего тут думать!» — Вопросил Сашка Ашлапов. «Пиши заявление, и вперёд!» — выпалил абориген ДЭС, после Горлова, конечно. Должность цивильная, работа, не выходя из дома – мозгами и паяльником, рыбалка, охота, своя баня, штатный повар. А снабжение? Не сравнить с нашим – островным. По высшему разряду, как в Москве. И семья рядышком. Другой Сашка Пашкин развёл руки и выпалил: — «Ну! Ты, Николаевич, даёшь! — месяц на Диксоне работаешь, а перепрыгнул сразу через две ступени служебной лестницы. На Севере, профессионалов ценят, и берегут. Поведут тебя по снежной дорожке в начальники. И будешь ты через годик или два АПС». АПС – это как?- «Это — администратор полярной станции!- друг любезный. Только очень быстро, хотят тебя запрячь. Видать дефицит в начальниках образовался. Вовремя появился ты, братец, в полярных широтах». «Печально. Где теперь найти нам мудреца – снабженца с головой переполненной идеями?». — «Ладно! – Буду думать!» — произнёс в ответ и продолжил крутить болты и гайки, исполняя задание начальника Ивана Горлова.

По завершении рабочего дня направился на телеграф – заказать переговоры с домом. Обычно приходится ждать разговора, как минимум час, в зависимости от нагрузки на линии связи. К счастью линия связи с Ленинградом, была свободной, и меня соединили через 10 минут ожидания. Поведал супруге о предложении высшего командного состава ДУГКС, мгновенно получил отказ. Приняв его, поговорил с дочкой. Сын говорил ещё плохо, поэтому в телефонной трубке слышал только бурчание и мычание. Расцеловав всех через расстояние, понял, что решать возникшие на ровном месте проблемы, придётся в одиночку. Всякие мысли приходили в голову в течение нескольких дней, а ребята по цеху продолжали уговаривать согласиться работать на геофизической станции «Колба». В итоге я сдался и подал заявление о переводе. В отделе кадров пояснили, чтобы я далеко не отлучался, чтобы был готов к переезду и, что мне сообщат дату прибытия за мной транспорта.

Переселение случилось в воскресенье 16 декабря 1984 года. Сожалею, что не смог попрощаться с ребятами ДЭС, но тешил себя мыслью, что не раз ещё увидимся и пообщаемся, ведь путь не дальний. Вездеход подъехал к общежитию на Папанина 3 в 11 часов дня. День, но не здесь. На Диксоне – полярная ночь. В дверь комнаты постучали и коренастый мужчина, сказав – «Привет!», взял мою сумку с вещами и пошёл укладывать её в вездеход. Я, сдал комнату коменданту, оделся и вышел, покинув мой первый приют в Арктике. Усаживаясь в пассажирское кресло рядом с водителем, познакомился с механиком водителем геофизической станции «Колба» — Геной Голубовым. Гена, как и все северяне, был молчалив. Ворочая рычагами, изредка, бросая взгляд по сторонам, прижимаясь к обочине и, пропуская встречный транспорт, вездеход миновал залив, натужно под рёв мотора, преодолел возвышенность берега и центральную улицу посёлка, выехал на безлюдные просторы тундры, на накатанную гусеницами вездехода дорогу. Тусклый свет фар, разрезая темноту полярной ночи, освещал путь, обозначенный по обеим сторонам вешками, медленно приближал к объекту следования, под постоянные колебания вездехода вверх вниз, поднимаясь на ложбинки и опускаясь с них. Впереди по курсу появились контуры построек станции, антенное поле, ограниченное тенью растяжек от светового потока освещения, и тонкая, строго вертикальная струйка дымка, от работающей котельной. Такой, в безмолвии полярной ночи, увидел я геофизическую станцию, с прозаическим названием, «Колба».

Первая зимовка

«Север сближает,

Север друзьями тебя окружает.

Слабых и алчных не принимает,

Корыстных, бездушных и злых отвергает».

Геофизическая полярная станция «Колба» удалена от посёлка Диксон на расстояние пять километров и размещена на равнинном участке тундры на площади 63000кв.м. Значительную часть участка станции занимает антенное поле. Компактно, в нескольких десятках метров от антенного поля расположены; основной корпус, сочетающий в себе производственное помещение, комнаты для проживания, фотолабораторию, библиотеку, столовую, кухонный зал, а в пристройке котельную. Рядом с котельной две ёмкости по 10м3 для хранения и использования дизельного топлива. С противоположной стороны основного здания – баня с примыканием угольного склада, а напротив холодный склад продовольствия и обмундирования.

Проживает на станции 15 человек; работающих 11, четверо детей. Семьи: Виноградовы — Игорь и  Людмила, их дочь – Евгения. Голубовы – Геннадий, Валентина и дочери Алла и Ирина. Апраксины – Александр, Галина и дочь Мария. Семейные пары живут в комнатах, в 22кв. метра  каждая. Старшей девочке Евгении – 6 лет, Алле – 5 лет, Иришке – 3 года, самой маленькой Машеньке – всего годик. Остальные пятеро взрослых занимают комнаты, не превышающие по площади 15кв.м.

Питание на станции – платное и составляет 40 руб. мес. Обязанности по приобретению продуктов питания лежит на начальнике Кузнецове Анатолии, для чего, в конце месяца организуется экспедиция по магазинам посёлка и острова Диксон. Продуктовый список готовит повар станции Лидия Тимофеевна Борисова. Тимофеевна приехала на Север заработать на пенсию из Одессы, где работала шеф поваром курорта «Приморье». Обязанность повара – приготовление пищи на обед и ужин. Завтрак каждый готовит себе самостоятельно.

На мужчин, коих на полярной станции «Колба»  шестеро, распределены дополнительные нагрузки; понедельное дежурство по кухне, а это доставка продуктов с холодного склада, обеспечение водой, мытьё кухонной утвари, после принятия пищи полярниками, посменная работа истопника бани, а также заготовка мяса и рыбы в летний период.

А сегодня 16 декабря на «Колбе» праздник; — прибыл новичок для дальнейшего прохождения трудовых будней в условиях, приближенных, к экстремальным. Лидия Тимофеевна, безусловно, была проинформирована начальником, а посему обед и праздничный ужин порадовал, новоиспечённого северянина, печёнкой и язычком оленя и северной рыбкой омуль во всех приготовлениях; жареную, солёную, копчёную и, строганиной. От меня стол украсила, ёмкость вступительного — «горячительного», привезённая и сохранённая с материка. На вечерних посиделках, когда детвора спит, читаю свои стихи и пою известные всем песни.

Мне предоставили неделю для ознакомления с аппаратурой, временным циклом профилактики и ремонта, состоянием и наличием запасных частей, способами и возможностью их пополнения. Попробую рабочим языком, минуя научные термины, описать принцип работы геофизической станции зондирования ионосферы, который состоит: — из передатчика, приёмника, передающей и приёмной антенн, что позволяет определить зависимость высоты отражения от постепенно изменяемой частоты вертикально направленной волны.

Исследование ионосферы ведётся главным образом путём изучения условий прохождения и отражения радиоволн в ионосфере методом вертикального зондирования импульсами передатчика. Рабочая частота передатчика плавно изменяется в диапазоне от 1,5 до 27,5 МГЦ. Частота следования импульсов выбрана 50 ГЦ. В энергетический потенциал входит мощность передатчика импульсов и составляет в зависимости от предъявляемых требований от 1 до 20 Квт, коэффициенты усилений приёмной и передающей антенн, максимум излучения которых, направляется вертикально вверх, чувствительность приёмника. Приёмник синхронно настраивают с изменением частоты передатчика для чего, применяется схема, в которой задающий каскад передатчика является одновременно гетеродином приёмника. Сигнал снимается с входа приёмника и подаётся на индикатор, которым служит электроннолучевая трубка, и далее на фотосъёмку.

Радиосвязь на коротковолновом диапазоне обеспечивается отражением, а точнее преломлением волны внутри слоя ионосферы. Ионосфера Земли – это совокупность ионизированных слоёв, возникших под влиянием солнечной радиации. В ночное время, когда отсутствует излучение Солнца, концентрация ионизированных частиц падает, что приводит к ослаблению отражающих свойств ионосферы. Особо остановлюсь на вопросе нарушения коротковолновой связи. При мощной вспышке на Солнце, либо при прохождении активной области через центральный меридиан диска, на Землю извергается мощный поток излучения, что может явиться причиной магнитной бури, а затем и ионосферной бури, приводящей к резкому ухудшению, а порой, и полному прекращению прохождения на КВ диапазонах. В этом случае нарушение связи может быть в результате поглощения коротких волн в «полярной шапке». Полярная шапка – это область на поверхности планеты, отличающаяся наличием низкой температуры, обусловленной малым количеством солнечной энергии и, покрытая льдом определённого химического состава.

Государственным комитетом СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды выпускается месячный прогноз частот (МПЧ), по которому определяют рабочие частоты на ближайшие месяцы для трасс радиосвязи с конкретными географическими координатами.

Из выше изложенного ясно, для каких целей и, решения каких задач основана и работает геофизическая станция «Колба». Я, как и надлежит работнику, при переводе на должность, не соответствующую образованию, приклеился к начальнику полярной станции, дополнительно, исполняющему обязанности старшего инженера — ионосфериста, исполненный желанием, как можно быстрее осознать, изучить и принять, перечень своих обязанностей, и приступить к их исполнению. Теория – это хорошо, но теория с практическими действиями под присмотром специалиста, более качественно ложится в систему знаний. Анатолий необычайно грамотный специалист в радиотехнике, усердно доносил свои знания и практическое умение. В его отношениях ко мне не сквозила превосходство, напротив, преобладали беседы на равных. Я же старался, по мере сил и времени, впитать, как можно больше знаний, для чего в свою комнату перенёс неисправный радиоприёмник Р250М2, оборудованный ремонтными жгутами, и блок электромеханической перестройки диапазонов (БЭМП). К, сожалению, передатчик перенести не представлялось возможным, поскольку был тяжелый и стационарно установлен рядом с резервным. Недельный образовательный цикл ощутимых познаний не выявил. Как и, прежде терялся и ощущал свою профнепригодность, что, естественным образом, сказывалось на настроении и общем поведении. На помощь приходил коллектив геофизической станции, а Кузнецов, успокаивая, в очередной раз повторял нерадивому ученику, ранее заученные признаки часто встречающихся неисправностей. Учился и познавал, как говорят:- «На ходу». В обязанности старшего инженера — ионосфериста входит профилактика и ремонт технологического оборудования и аппаратуры, бесперебойной его работы. Очень ответственная работа, поскольку от твоей производственной деятельности слагалась устойчивая работа всего коллектива станции. Кроме прямых обязанностей по ремонту и обслуживанию аппаратуры, согласно штатного расписания, дважды в месяц исполнял обязанности вахтенного дежурного. Однако текучесть кадров не позволяет заполнить полярные станции в полном объёме штатного расписания. Не исключение – моя первая полярная станция. Не достающих инженеров и рабочих дополняет фактический состав. Составляется табель занятости и фиксируется, как обработка, т.е. начисление дополнительной заработной платы. Отсюда, как следствие, простой в работе оборудования и аппаратуры лишает этого заработка и премиальных. Обучая работе радиотехника, начальник, дабы испытать меня на прочность поставил на вахту 24 и 27 декабря, на недельное дежурство по кухне, а в заключение предновогодним истопником в баню, которую волею календаря, перенесли на воскресенье 30 декабря.

Неделька удалась: сон урывками, ремонт аппаратуры со слезами, вахта в напряжении. Не миновали сбои в работе аппаратуры. Особняком стоит блок электромеханической перестройки КВ диапазонов (БЭМП), ручное изобретение Арктического и Антарктического научного института в Ленинграде. Блок крепится к панели радиоприёмника Р250М2 и состоит из множества текстолитовых шестерней, которые задают скорость движения сигнала по диапазону, а также обеспечивают защиту внутренних механических элементов и ламелей радиоприёмника. Шестерни изготовляются в институте и поставляются на станцию оказией в соответствии с заявочным листом. Изготовить шестерни своими силами, имеющимся парком станков и материала не реально. А в ящичке запасных частей имелось только три штуки. Вот и кувыркался полных два часа, подбирая и экспериментируя. Два часа простоя, а это значит: передатчик не излучал сигнал, приёмник не принимал и не фиксировал его прохождение по диапазонам, не снимал в черно – белом изображении на киноплёнку, которую не проявили, не обработали и не отправили в ААНИИ для составления месячного прогноза частот и статистики наблюдений. Лихое начало. Осталось последнее испытание с наслаждением – истопить баньку, отмыть косточки и не получить взыскание накануне Нового 1985 года.

30 декабря подъём в пять утра. Банька на «Колбе» миниатюрная, уютная и жаркая. В парной угольный котёл, в моечном зале три бочки; одна с подогревом, две других для холодной воды. Заполняются бочки в летнее время водой с использованием насоса, а зимой снегом. Бочки, по мере таяния снега, вновь и вновь заполняется снежными кубиками до той поры, пока не достигнут перелива. Уголёк в относительной близости, знай, подбрасывай черпак за черпачком, пока температура в парной не достигнет 100 градусов по Цельсию, а в мойке 30 – 40гр. На улице квадратный железный бассейн, работает только в летнее время. Зимой, при отсутствии ветра, многие предпочитают кувыркаться в заснеженных просторах тундры. Истопник – дело не хитрое и не хлопотное, а во многом забавное и интересное. Есть время подумать, осмыслить, написать письмо и сочинить словесный стихотворный опус. Распределяй время как угодно, но к 11 часам, хоть умри на «пашне», но всё, должно быть приготовлено к банной «развлекушке». Справился, и опус сочинил, аккуратно кнопочкой прикрепив на внутреннюю сторону дверного полотна. Первой, по установленной традиции и по старшинству испытать банный запашок направляется наша кормилица – Лидия Тимофеевна. За ней женщины с девочками, а далее  беспорядочным строем по двое, или в гордом одиночестве мужички с тазиками, ласково именуемые «шаечки». Тазики свои, я тоже прикупил, не отъезжая далеко, в складе, напротив, на платную часть.

О бане, о парной!

» Лечит русская парилка,

Манит душу, греет тело;

Ты подбрось жарку Людмилка,

Чтобы в жилах засербело.

Чтобы веничек дубовый

Исхлестал до боли кожу,

Вот тогда мороз бедовый

Из нас сделает вельможей.

Ведь на то она и баня,

Чтоб недельный снять порок.

Баня! Что красавец Ваня!

Так и манит на полок.

Только Ваня удалец

Прыть свою смирить не хочет.

Кое — что, кое — где помочет

И, скорей бежать с крылец,

Чтоб не взяли под венец!

Ну а пар – мой исцелитель,

Обласкает сладко тельце,

Он, как мудрый повелитель

Нежно мнёт девичье сердце!

И оно, от счастья тая,

Всё изнежено, отмыто,

Говорит: — «Душа парная!

Напрочь, выброшу корыто»!

Банный день завершился ужином. Все разбежались по своим комнатам, и на «Колбе» воцарилась тишина в преддверии наступления Нового 1985 года. А, утро, относительно времени, но отнюдь не в соответствии со временем года, началось под шумные детские голоса приготовлением праздничного наряда, установленной в углу искусственной ёлки, игрушками, бисером, ватой, символизирующей падающий снег, конфетами. Только запах естественной ели не присутствовал, поскольку в тундре растут очень низкие лиственницы, а посёлок украшают светящиеся деревья, сооруженные из лампочек по контурам ствола и веток также искусственных. В заключительный день года, каждый занимался, на своё усмотрение, делами, которые не требовали отлагательств, не напрягаясь, в спокойной обстановке, по возможности, не полностью наполняя желудки, оставляя место, для вкусной и здоровой пищи, которую Лидия Тимофеевна стряпала в кухонном закоулке. Только запахи навевали аппетит, вдыхая который неумолимо хотелось перекусить. И некоторые утоляли голод чаем, кофе и сигаретами. Начальник затаился в своей комнате и, вероятно, готовил месячный, а возможно, и, годовой отчёт. Я, периодически, коротал время с Людой Виноградовой в курилке, опустошая, кружку за кружкой ароматный кофе, и, нагружая лёгкие табаком. Люда, практически никогда, не расстаётся с книгой, и, как сама утверждает, прочла всё, что имеется в станционной библиотеке. Муж Виноградовой – Игорь, любитель техники, ковырялся с «Бураном», совершая кратковременные забеги в курилку для обогрева. А, Женька, дочь благородного семейства, на правах старшей по возрасту девочкой, командовала детским садом в украшении ёлки, под присмотром Нины Ивановны Салтыковой, которую ласково дети звали Лебёдушкой. Санька Апраксин, наводил порядок в фотомастерской, раскладывая по полочкам, проявленные плёнки, и заряжая в кассеты новые, для дальнейшего использования. Педант в работе Сашка, никого не пускал в свои производственные владения, а, если, кому требовалась проявка любительской плёнки из собственного фотоаппарата, или изготовление фотографий, охотно делал работу за владельца материала, причём качественно и умело. Стрелки часов умеренно, но настойчиво приближали обитателей тёплого, полярного дома в глубине снежного покрова тундры к празднику. В пелене полярной ночи, не видно праздничных огней посёлка и острова Диксон. Там собираются семьи и коллективы проводить Старый 1984 и встретить Новый 1985 год, не слышны выстрелы хлопушек, не слышен  весёлый, громкий голос радостной детворы, поглощаемый расстоянием зимнего ночного мрака, не видно света, льющегося из окон домов и, утопающего в ослепительном диске луны. Только ветерок врывается в случайно распахнувшуюся дверь, обжигая лицо и руки морозным дуновением.

Празднично одетая Лидия Тимофеевна, накрывала длинный стол из нескольких скатертей, выносила холодные закуски, трогательно расставляя их на середину, чтобы каждый мог дотянуться до них. Атмосфера домашняя, всем, включая детей, хватило тарелок и стульев. Анатолий Кузнецов украсил праздничный стол бутылками вина, питьевого спирта, и шампанского. Для всех и на любой вкус. И, по традиции, провожая Старый год, каждый вспоминал истории прошедшего времени, грустные и весёлые, забавные и запомнившиеся. Слушая их, я мысленно, проживал вместе с рассказчиком его время, ловил нотки их характера, фиксировал увлечения, и представлял города и веси, где они жили до приезда на Север. Это юг Краснодарского края станица — Кагальницкая, север — Вологда, Украина — Одесса, Сибирь — Красноярск. Время последнего застолья 1984 года пролетело в воспоминаниях, с наполнением желудков пищей, а также горячительных напитков. Мужчины, как и подобает северянам, предпочитали разбавленный спирт, женщины, увлеклись креплёным вином, а детвора грызла, жевала и глотала, что душа желала, но в основном, фрукты и сладкие блюда. Я, поначалу, стал противиться и отказываться от питьевого спирта, но полярная братия настояла принять алкогольный вызов, который доселе был мне чужд. И, поверьте, вторая рюмка провалилась в моё чрево, не разбавленным, со сладким привкусом и обжигающим теплом, но, добавив хмельного озорства и словоблудия. И чего только не сотворит русская душа, чтобы не предстать перед друзьями и коллегами слабым и не сговорчивым. А, тем временем, стрелки настенных часов приближались к полуночи. Начальник, неторопливо начал крутить проволоку на пробке с шампанским, крепко придерживая её, дабы избежать преждевременного выстрела и розлива благородного напитка, до боя курантов. Я же представил, что будет происходить со мной после ерша, называемого полярниками «Северным сиянием». Но с криками «Ура»! и полёта пробки к потолку, с одновременным боем  курантов, и розлива волшебного напитка по стаканам (фужеров на станции не было), дружный коллектив геофизической станции «Колба» встретил Новый 1985 год. А далее тосты, пожелания и веселье, необычное и трогательное, моя первая поступь в Новое время жизни, работы и бытия в суровых условиях Арктики. Свой первый праздничный тост и пожелания, стараясь, не сбиться с речи, и не запинаясь, произнёс и я, как мне показалось, с выражением, но по, бумажке.

Кружит снег, искрится новь в глазах.

Счастьем, смехом наполняются уста.

И грядущего невиданный размах

Вдохновляет души неспроста!

 Новый год зовёт в свои просторы,

Открывая новые дороги,

А морозец, заколдованным узором

Огибает трудные пороги.

Света Вам друзья! И добрых будней!

Солнца, нежности и радостных минут!

Пусть заснувшее, Вам Новый год разбудит,

А зори свежести Вас в круговерть влекут»!

Новогодняя ночь удалась! Дети, мамы и женщины разошлись по комнатам, а мужчины вели задушевные беседы, периодически забегая в лабораторию и в аппаратный зал. Вахту никто не отменял, даже в праздники. Язычок заплетался от излишне выпитого, но мысли и высказывания не терялись в потоке душевного общения, а напротив, мы познавали и изучали друг друга, что в, последствии, позволило избежать ссоры и обиды. В короткие минуты между звоном стопок и жевательным рефлексом, ребята просили, что — либо спеть под перебор струн гитары, или прочесть свои стихи. Отказать не посмел, несмотря на хмельной настрой, и желание сомкнуть глазки в глубоком сне. Как, и, под каким предлогом покинул праздничный стол, история умалчивает. Однако утро и день Нового года казались вечностью, невыносимо хотелось пить, а ноги, подкашиваясь, на поворотах упрямо вели в спальное ложе комнаты. Однако в хмельной памяти сохранилось изречение, которое под воздействием невидимых импульсов долетело до начальника.

«Телу хочется покоя.

Голове – наоборот;

Приключений и застолья

И, конечно бутерброд.

Губы шепчут шепелявя,

Извергает звуки рот.

Оживу в покоях рая,

Если, кто-либо, нальёт»!

В дверном проёме столовой нарисовался Анатолий с бутылкой светлого лечебного напитка. «Налетай! Кому хреново на душе! Но, увлекаться не надо. Не пьянки ради, а здоровья для!» Налили, выпили, поели и, конечно, полегчало. Дальше работа, отдых, дежурства, по накатанной, привычной и знакомой каждому полярнику дороге.

Полярная ночь и зелёные переливы Северного сияния огибали холмы заснеженной тундры, цепляясь краями вышек антенн, и, устремляясь вверх, переливами волн уплывали за горизонт. Можно часами наблюдать за необычайной красотой природного явления Севера, размышляя при этом, и перебирая в памяти события минувших дней и лет, а также предаться мечтам о днях грядущих. Однако, любуясь красотами Севера и возбуждая воображение о настоящем и будущем, нельзя забывать о безопасности. Хозяева Арктики бродят не только по льдам Северного Ледовитого океана, но иногда заходят далеко вглубь тундры. Он ведь медведь, и разрешения на дальние путешествия для него не существуют. В Арктике, пожалуй, нет людей, которые не видели белого медведя и не знали бы, что делать при встрече с ним. В обязанности начальника станции входит проведение инструктажа и выдача фальшфейера, ракетницы или карабина, в зависимости от дальности путешествия сотруднику, и запись в журнале направления движения и ориентировочное время прибытия на станцию. С «Колбы» ежедневно, кроме праздничных дней и выходных, Гена отвозит девчонок в посёлок, в детский сад.  На третий день января 1985 года, напросился пассажиром и я. Надеялся разглядеть посёлок, познакомиться поближе. Оговорюсь сразу; — ничего особенного я не увидел. Оказывается, во время полярной ночи большую часть дня на улицах Диксона безлюдно. Посёлок оживает в основном только рано утром, когда диксончане выходят на работу и в 17 – 18 часов вечера, когда они возвращаются домой, забирают детей из детского сада, идут в магазин или по другим делам.

Зимовка и работа на станции приближалась к месячной отметке, в течение которой многое познал, изучил и окончательно втянулся в быт своего времяпровождения. Составил для себя график дежурств по кухне и истопника бани. Обленился физически, поскольку заготовка воды – мероприятие, которое, считается авральным, редкое, но громкое и весёлое. Свободное время, сочетаю приятное с полезным, а именно, следуя рекомендации Люды Виноградовой, заглянул в станционную библиотеку. Библиотека – это многолетнее творение работников геофизической станции. Централизованно книги и журналы не поставлялись, а наполнялась библиотека, прочитанной литературой любителями чтения, приобретённой за собственные средства. Друг полярной станции, столяр и строитель из Морского порта, сделал стеллажи и смонтировал их в небольшое помещение, которое раньше служило кладовкой. Здесь нет картотеки и журнала записи, взятой на время книги для чтения, как и библиотекаря. Вход свободный, вынос не ограничен. Моя первая книга, прочитанная на станции; «Антарктида без пингвинов» о зимовщиках 24 Советской Антарктической Экспедиции. Автор — врач Новосибирской академии Юрий Демиденко. Поучительная и жизненная документально художественная повесть.

В 1980-е «золотые годы» Диксона, Север стал для СССР местом не только торговли, разработки месторождений, ссылки и научных исследований, строительства новых заполярных городов и посёлков, но и местом заготовки пушнины, рыболовства. Были промысловые охотничьи станции, был питомник ездовых собак, сотни глоток заливались лаем, составляющим важную часть звукового ландшафта Диксона. Их использовали зимовщики – добытчики песца и белух. Продукцию всех видов принимал рыбзавод – это предприятие имело, в числе прочего, например, пошивочный цех, где шились меховые рукавицы и другое. А пушнину добывают охотники, которые в зимний период года, растекаются в разных направлениях тундры, на заранее приготовленные зимовья, с провиантом и средствами жизнеобеспечения. Раньше, в 60-е годы двадцатого столетия, охотники передвигались по тундре на собачьих упряжках, а в настоящее время, с развитием технического прогресса, собачью упряжку заменили гусеничные мотоботы. Но не все охотники перешли на современный вид транспорта и транспортировки грузов. С легендой западного сектора Арктики, другом геофизической станции «Колба», охотником промысловиком Николаем Копань, познакомился ранним, морозным утром полярной ночи середины января. Тундру разбудил громкий лай собак и звонкий колокольчик, извещающий о прибытии, как будильник, извещающий от пробуждения. Было неожиданно и приятно видеть плотного телосложения мужчину, с озорным и пронизывающим взглядом, изучающими глазами, и добродушным баритоном в голосе. Николай общался с собаками, на равных, как с людьми, а они послушно выполняли все его команды. Освобождая стаю от поводков и поочерёдно, угощая их кусками замороженной белухи, Николай рассказывал мне о своих питомцах с необычайной теплотой и нежностью. Я, впитывал каждое слово и предложения, старался сохранить в ячейках памяти, историю использования ездовых собак на Диксоне, их качества, преданность хозяину, и другие черты характера четвероногих помощников и друзей Севера. Из поведанного мне тёзкой ездовые собаки – верные и надёжные помощники народов Севера. Известно, что жители приарктических территорий для передвижения использовали наиболее приспособленных к суровым условиям животных – собак и северных оленей. Собаки обладают множеством преимуществ перед оленями: они более выносливы, безотказны, преданы хозяину. Собаки проходят по льду и рыхлому весеннему снегу, там, где олени скользят и проваливаются. В пургу собаки стремятся к жилью, а олени стараются бежать по ветру, часто прочь от дома. Собаки могут легко передвигаться по территориям, за день, пробегая до 80 км тянуть за собой на нартах грузы. Гроза оленей – волки, которые не столь опасны для собак. Собаки едят то же, что и люди. Их кормят рыбой; дают, как свежую, мороженную, так и горячий рыбный бульон, чтобы согреть собак и восстановить их силы. У каждой собаки свой характер. Даже в обычной жизни, а особенно в экстремальных условиях для них еда – основной ключ к жизни. У них работает инстинкт выживания. За еду они могут драться и соперничать друг с другом. Ездовые собаки хорошо выполняют команды и легко ориентируются на местности. Идущая в поход собака должна быть абсолютно здорова и, как правило, хозяева, а это охотники и рыбаки дальних зимовок очень тщательно следят за своими питомцами. Важнейшими характеристиками северных собак являются такие качества, как физическая сила и мощь, выносливость, неприхотливость и устойчивость, спокойное и уравновешенное поведение, а также возможность адаптироваться и полноценно функционировать даже в самых неблагоприятных условиях окружающей среды. Телосложение ездовых собак крепкое, сухое с мощным костяком и мускулатурой, особо развитые мышцы передних лап шеи, груди и спины. Формат тела растянутый, высота в холке меньше длины туловища, что отражает способность собаки к длительному и быстрому бегу. Способ передвижения – рысь. Именно бег рысью позволяет собакам быстро тянуть груз по сложному рельефу и при этом не выбиться из сил. Зубы очень хорошо развиты, особенно клыки, служащие для разрывания плоти. Зубная система приспособлена к принятому на Севере кормлению, мороженым мясом и рыбой. Мех тёплый, состоящий из длинного и жесткого волоса и подшерстка. Ступни лап покрыты жесткой и короткой шерстью, увеличивающей их рабочую площадь, препятствующей скольжению по льду и натиранию подушечек пальцев. Редкий лай. Ездовые собаки, находящиеся на стоянке, при приближении зверей или незнакомых людей, лают. Кроме того, ездовые собаки умеют и любят копать. В естественных условиях этот навык необходим для устройства на ночлег или для охоты на мелких грызунов в условиях стоянки. Собачья упряжка представляет собой от четырёх до двенадцати собак, привязанных к длинному тросу. От каждой собаки идёт небольшой поводок, который позволяет собаке стоять на ногах в полный рост, потянуться, сесть, прилечь. В упряжке среди собак своя иерархия – есть собака вожак, и есть собаки ведомые. Вожака собаки выбирают сами. К, сожалению, Николай не уточнил, на общем собрании, тайным или открытым голосованием, или собачьим законом, кто кого перегрызёт или перелает. Что касается нарт, используемых охотниками, для доставки добычи без особых усилий, служит прицеп, обычно на полозьях, длинной 2,5м, высотой 1м. Оставив собачек на улице, с наслаждением рвущих, жующих и глотающих тушки белухи, мы вошли в просторную прихожую нашего дома, затем в столовую, где Николая ожидал вкусный завтрак, больше напоминающий обед, приготовленный по всем правилам поварского искусства Лидией Тимофеевной. Люди и дети покинули свои спальные места и, наполняя чашки и кружки благородными напитками, рассаживались, окружая гостя вниманием и на все лады, задавая вопросы, вслушивались в ответы промысловика охотника. А познали мы очень многое; о повадках зверей, о методах и способах охоты, о быте на зимовье, о трудностях и прелестях кочевой жизни и, конечно, об охотниках промысловиках.

Какое удивительное и глубокое слово – промысел. Какой в нём объём, сколько смыслов. Это и промысел Божий, и исполненный созидающего начала народный промысел. Промысел, как любое дело, забирающее человека целиком гораздо шире и глубже, чем просто охота. Он требует и жизненной одержимости, и досконального знания предмета. Это не профессия, а образ жизни со своими законами. Уходя корнями в многовековую глубь, промысел – одна из наиболее ценных традиций русского мира, а сословие промысловиков, как носителей уклада, возможно, скоро будет достойно охраны – подобно снежному барсу или леопарду. Но всё же удивительно вынослива русская земля, раз с таким постоянством родит людей увлечённых и крепких. Мотивы ухода в охотники могут быть разными: одних тянет любовь к героическому труду на фоне прекрасной природы, других – заработок в голом виде, третьих и, думаю, многих – желание быть хозяином и кормильцем. Объединяет всех этих людей способность жить в заснеженной, продуваемой всеми ветрами тундре долгое время полярной ночи, и холодных дней весны и осени. Охотник – это традиционная мужская работа, требующая воли, сильного душевного строя. Охотник, неприхотлив, терпелив, умеет найти выход в любом переплёте, он рукастый и смекалистый. Всеми этими качествами обладает друг полярной станции «Колба» — Николай Копань.

Холодный ночной январь 1985 года запомнился посещением станции ещё одного друга – начальника ремонтной строительной группы Морского порта – рыболова любителя. Он на буране привёз рыбы из собственного оборудованного ледника, летнего улова. Причины отсутствия, необходимого количества столь ценного продукта питания в наших закромах мне неведомы, но предполагаю, что это напрямую связано с наличием должного состава работников. Беседа, свелась в основном о рыбаках, заготовках, и рыбе разных размеров и сортов. Приятно удивило, что моё полярное ложе, т.е. кровать, большая двух спальная сделана умелыми руками строительного мастера Морского порта Диксон.

В последней декаде месяца заболел начальник станции Анатолий Кузнецов, поэтому его функции пришлось исполнять мне. Надо было ехать на остров, в управление с годовым отчётом о работе станции, поскольку поджимали сроки, а заодно приобрести необходимый перечень продуктов питания. Снарядив вездеход ящиками, мешками и сумками, я с водителем Геной Голубовыми тронулись в путь. Проезжая посёлок, притормозив у Морского порта, обратил внимание на огромный, красивый, залитый светом ледокол «Леонид Брежнев» и караван небольших судов. Я был впечатлён. Гена, пояснил, что это обычное дело, очередной завоз продуктов, материалов и техники. Оказывается, карта доставки металла с Норильского металлургического комбината на материк (для местных жителей всё, что не Диксон, — это «материк»), проходит из порта Дудинка по Енисею через Диксон по Северному Морскому пути и далее по городам страны. Обратный путь судов, формирующихся в Архангельске или в Мурманске, следует в сопровождении атомохода на Диксон, как снабженец. Миновав посёлок, вездеход медленно, под углом в 45 градусов, гусеницами коснулся снежного наста зимника. Зимник – дорога между островной и материковой частями Диксона, проходящему по застывшему проливу Карского моря. Зимой люди ездят на вездеходах, летом — на катере, весной в распутицу, когда лёд тает, ни катер, ни вездеход не ходят – заказывают вертолёт. То же самое происходит и осенью. Продвигались в снежном тоннеле, только без крыши. Путь не долгий и не длинный, но сопряжен разъездами со встречным транспортом, и отсутствием инспектора ГАИ, которых я на Диксоне не встречал на посту, и, не знаю, существует ли такая служба. Островные дела и частичные продуктовые закупки прошли быстро. Следует отметить, не всё, что имеется в магазинах на острове, присутствует в посёлке, и наоборот. Преодолев обратный путь по зимнику, остановились у продуктового магазина в посёлке, где предстояло совершить основную часть покупок месячного довольствия. Хорошо, что список необходимого, как всегда, вручила нам повар, поскольку запомнить количество и наименование продуктов питания было не реально. Было жарко, перетаскивая ящики, мешки и сумки с продуктами к вездеходу и укладывая их в багажник, но как в, дальнейшем, оказалось, температура окружающего воздуха повышалась, а порывы ветра с каждой секундой становились резче и продолжительнее. Гена, в силу своей молчаливости, лишь произнёс: — «Надо, торопиться, сейчас задует!». Холод – злейший и сильнейший враг всех теплокровных обитателей Земли, а Крайний Север – территория вечной мерзлоты и чёрной пурги. Зимняя пурга с мощными снежными зарядами и ветром, валящим с ног, явление частое, и может начаться очень быстро и неожиданно. Ещё полчаса назад была отличная видимость, а затем, с внезапного порыва ветра и пригоршни снега началась дикая свистопляска с нулевой видимостью и невозможностью устоять против ветра. Частые колебания атмосферного давления и сильные ветры образуются при смене циклонов, порой достигающие скорости до 50 метров в секунду и, может завывать несколько дней, не ослабевая ни на минуту, надувая гигантские сугробы и полностью изменяя рельеф местности. Попадая, в такой погодный  свистопляс, лицо моментально превращается в гипсовую маску, без малейшей возможности управления мимикой, обморожением щёк и носа. Многие полярные исследователи в области медицины отмечают некоторые проблемы жителей полярных районов: нарушения сна, повышенная утомляемость, снижение умственной и физической работоспособности, одышка, различные болезни нервной системы и признаки истощения коры головного мозга. У коренных народов северных широт за многие века эволюции сформировался ряд особенностей, позволяющих вести полноценную жизнь в невыносимых погодных условиях. Установлено, что пищеварительная система долгие годы проживания людей на Севере, способна переваривать белки и жиры животного происхождения в огромных количествах без вреда для организма. Это позволяет накапливать необходимый запас энергии для поддержания нормальной температуры тела в самые лютые морозы. Клетки крови обеспечивают весь организм повышенным объёмом кислорода, поэтому северяне практически не страдают болезнями сердца и атеросклерозом, несмотря на ослабленный иммунитет, всё это с лихвой восполняется их закалённостью и более стойкой переносимостью низких температур. А как быть нам, приезжим, временно проживающим, гостям Крайнего Севера? Гена – бывалый, уже десять лет зимует, а я совсем необстрелянный новичок, попадаю в такой погодный переплёт впервые. Показывать испуг и слабость не в моём характере. Услышав, «Садись, поехали!», я забрался в вездеход и уселся в пассажирское кресло. В окно была видна только белая мгла, а свет фар лишь ярче подчёркивал контуры многочисленных летящих снежинок. Стало жутко, поскольку даже представить трудно, каким образом управлять и перемещаться в неизвестном направлении. Однако Генка был неумолим, и, ворочая крепкими руками, рычаги управления вездеходом, повёл многотонное стальное транспортное средство в известном, только ему, направлении до той поры, пока на середине движения вездехода не нарисовался столб с подвешенным кабелем электропитания. «В правильном направлении движемся! — с улыбкой на лице сказал Голубов, выравнивая вездеход. Однако улыбка и радость вскоре сошла с лица, поскольку мы, заблудились, и выводила нас из заблудшего снежного мира – рация и голос начальника, которого подняли с болезненной постели, обстоятельства риска потерять преданных тружеников полярной станции «Колба». Добрались, отогрелись, а я лишний раз уяснил для себя, что северяне, живущие и работающие в зоне вечной мерзлоты, отзывчивые, добрые и сердечные люди никого и никогда не оставят в беде.

Второго февраля на Таймыре, на Диксоне и на нашей полярной станции был праздник: — «Встреча Солнца!». Полярная ночь на Таймырском полуострове завершилась. Диксончане не видели Солнце 45 суток, прежде чем начался период смены дня и ночи. Световой день будет постепенно увеличиваться в течение 73 суток и наступит время сумеречных и белых ночей. Праздник Солнца, символизирует начало новой жизни, когда солнечный диск появляется над горизонтом. Издревле Таймырцы выражали благодарность за прожитую зиму, прося у духов плодородия и благополучия в семье. Они собираются возле ритуального костра и, взявшись за руки, водили хороводы. Значимые события на празднике – соревнования по национальным видам спорта. В их число входит национальная борьба, перетягивание шеста, метание топора на дальность, метание аркана на шест, прыжки через нарты. Колбинцы встретили, выступающий на 1/3 диск Солнца над горизонтом, восторженными криками «Ура!» и плодотворной работой.

Полярная ночь медленно отступала, но значительно чаще окрестности станции накрывали обильные снегопады и низовые, свистящие ветра. Всё трудней и трудней приходилось перемещаться по станционной территории к продовольственному складу, к бане и складу ГСМ, поскольку снег мгновенно прятал собственные следы, а вьюга и снежная круговерть сбивала с намеченного пути. Но трудности и непогода закаляли тело, волю и характер. В свободное от хозяйственных дел и основной работы время, с упоением читал художественные книги полярников и о полярниках известных писателей: Владимира Санина – «72 градуса ниже нуля», «Трудно отпускает Антарктида», «За тех, кто в дрейфе» и совсем свежую, напечатанную в первом номере за 1985 год в журнале «Нева» повесть Семёнова — Спасского «Возвращение в Антарктиду». После прочитанных произведений не отпускала мечта поработать на шестом континенте, но эта мечта казалась далёкой и несбыточной, но со временем, вполне осуществимой. Всё зависит от целеустремлённости и желания, в сочетании со здоровьем и профессионализмом. Не забывал я, о гитаре, песне и стихах, которые наполняли душу теплом, воспоминаниями и красками полярного бытия. Не часто, в виду загруженности по работе, но случалось, когда выносил на суд полярной братии свои стихи и песни. Музыку печатным словом я произвести не могу, поскольку абсолютно не знаю нотной грамоты, а вот стихи, написанные искренне, откровенно и с вдохновением, о Диксоне, природе и людях, в первозданном виде всегда готов;

«Спрятала Диксон мгла.

Вьюга шумит, кружит,

Но в белом безмолвье жива

Вера, Любовь и Жизнь!

Северный край суров,

Крыши домов в снегу,

А песни седых ветров

В снежную даль зовут.

Снег, горизонт

И не видно конца ему,

Снег, горизонт

Устилает синеву.

Ветра свист

Пробуждает тишину,

И через мысль

Я навстречу ему и

Где то поёт Весна,

Яблони, где то в цвету.

Струйкой живой вода

Зовёт, пробуждая мечту.

А здесь, в колыбели льда

Ветра свои песни поют.

Здесь ярче горит Звезда,

Светлее заснеженный путь!

Февраль, месяц, не только окончания полярной ночи, но и, практически, постоянных «дульников», — так диксончане называют метель и завывание вьюги, при незначительном повышении температуры воздуха. Дополнительные мужские хозяйственные работы, как и, недельный график дежурного, по кухне, и обязанностей истопника «банно — стаканного» комплекса никто не отменял, поэтому первая декада месяца для меня была очередным испытанием на прочность и устойчивость психики. Только с виду может казаться, что исполнение несвойственных для тебя работ, приносят удовлетворение и наслаждение. По сути – это «адов труд» для любого зимовщика. Воды напили и принеси, мусор собери и вынеси в отведённое на улице место, посуду со стола убери, вымой и сложи тарелочки и тарелки, кастрюли и кастрюлечки, ложки, вилки, ножи, в предназначенные для них ячейки, баночки и кухонные столы. Голова кругом. И, самое страшное, не привыкаешь и не запоминаешь, если перерыв в дежурстве в полтора месяца. Постоянное дёргание «кухня – улица», «тепло и холод», «работа мышц и покой», в течение дня и недели нервирует и раздражает. Однако необходимо сдерживать негативные эмоции, прятать их в затаённые уголки сознания, бороться с самим собой и не подавать вида, что ты устал, что тебе всё надоело, что ты против дискриминации мужского пола, ведь в домашних условиях на материке не приходилось исполнять женскую работу. Пересекая недельный экватор кухонной эпопеи, считаешь дни и минуты заключительного аккорда – приготовление баньки. Меняется настроение, душой и телом ощущаешь приближение долгожданного дня и, сознавая свою необходимость, без будильника, просыпаешься в пять утра и, преодолевая снежные заносы, идёшь к месту своего шестичасового пребывания и работы истопника. И уже не кажутся неподъёмными снежные кубики, лихо падающие в бочки для нагрева, подбрасывание уголька в топку, и прокладывание дорожки от дома до бани. Пёс, Мухтар, виляя хвостом, постоянно крутится, пытаясь заплести мои ноги, подпрыгивает, в надежде облизать мои руки и морозно лиловое личико, и при каждой неудавшейся попытке отбегает в сторону и громко лает, подтверждая неудовлетворённость своего собачьего действия. А банька, прогревается и, есть время помечтать, расслабится, заняться по традиции словоблудством в стихотворной форме. Вот оно желанное, кнопкой прикреплённое к тыльной стороне банной двери, а содержание и стиль родились в предновогоднюю работу истопника.

Банные страсти.

Сурова жизнь у нас отчасти.

Неделю крутишься «волчком»,

А банный день наполнен счастьем,

В нём изобилье банной страсти,

Слова и пот здесь льют ручьём.

А чтоб к словам пришить и дело,

Я попытаюсь рассказать,

Как разливаясь без предела,

Порою дерзко, громко, смело

Кипит в устах и пыл и страсть.

Итак; — проснувшись, как обычно.

У печки, вдоволь, накрутясь,

Наш добрый повар по привычке

Идёт до баньки торопясь.

Чтобы железная громада

Не раскалилась, докрасна.

Итак, неделю до упада

Вселяла жар в себя она.

А здесь, почувствовав истому

В душе и теле сняв пары:

В сердцах шепчу: — «Скорей бы к дому,

Из крайне северной дыры»!

Сполна испив тепло под крышей,

Сняв первый банный запашок.

Придя, промолвит еле слышно:

«Сегодня в баньке – Хорошо!»

А следом ждут на изготове,

Собравши в сумки тряпки с нар,

Идут вешать горячий пар

Две холостячки, но не вдовы.

Характер их: — «Увы! – бедовый»,

А голос строг и больно липкий,

И непременно, ради слова,

Критично, с гонором, сурово –

Промолвят: «Да! – опять слабо!»,

Переступив порог парилки.

И дав эмоциям свободу,

Истопника, облаяв в гром,

Начнут на камни брызгать воду,

Не по чуть — чуть, а прям ведром.

А коль зажжет невмоготу,

И пар валит со всех прорех:

Они, скрывая наготу,

Бегут зарыться в белый снег.

Но вот же горе – мужичьё,

Затеяв снежную грозу: —

Вершат дела! А нам «Своё»,

Придётся остужать в тазу

Другие в бане ведут тихо,

Мечтая о морской воде,

О том, чтоб не было им лихо,

И не случится, чтоб беде.

Вот так прошёл и бабий бунт.

Теперь за мужиками стало дело.

Они, конечно, вволю тут.

В три голоса поют свои припевы!

Здесь «мать» и брат, здесь сват и кум,

Здесь всё пропитано быльём,

Здесь всех побреют, подстригут,

Здесь и работа и жильё.

Здесь Геник, грея задом табуретку;

Кричит в парную: — «Хватит! Вылезай!

А то сожжёшь свою «худую ветку!»

Жена не примет! – Бог не примет в рай!»

Хоть плачь, хоть вой, хоть иволгой кричи,

От этих слов мороз бежит по коже.

В ответ призывно! – » Слушай – помолчи!

Сам не смогу: — найдётся, кто поможет!»

Итак: — всё слово в слово в банный день,

Не утихают, не молчат здесь страсти,

А то, что сказано: — поди, измерь,

Неизмеримо, как душа парное счастье!

Оставшиеся дни последнего календарного месяца зимы прошли в ожиданиях весны, солнца, внедрения лучей ультрафиолета в застывшие души полярников, в желаниях отпусков, и тёплых морей Чёрного и Азовских морей. Но это желания и ожидания, а в реальности, на Таймыре стужа, ветер и обильные снегопады. Радует, что день стал длиннее, а ночь короче. Вспомнилась фраза учительницы русского языка и литературы о личных и безличных предложениях: «Солнце светит, но не греет», — безличное, так как светит ярко, но совсем не греет. Парадокс. И слова классика русской литературы: «Весна пришла, весне дорогу» не стыкуется с весной в северных широтах. Отсюда моё продолжение;

«И только снега белизна,

Окрасив в цвет зимы пороги

Хозяйкой в дом земной вошла».

На материке стихи о весне звучали иначе:

«Весной в саду всё расцветает

Ведь на Руси земля святая.

Весна проходит, лето рядом.

И мы роняем наши взгляды,

На лес зелёный, на траву,

На куст сирени – неба синеву!»

Календарная весна 1985 года разбудила и научных работников Ленинградского Научного Исследовательского Института Арктики и Антарктики (ААНИИ). К нам на «Колбу» прилетела инспекторская проверка. Сказать, что мы были безмерно рады, значит, ничего не сказать. Дополнительное испытание для, ослабленного полярной ночью, здоровья, нервов, способности к обучению и возможностью усвоения новых принципов научных исследований. Мою работу проверял и инспектировал Лёня Майоров. Ошибок и отклонений в моих действиях, не нашел, но обеспечил на долгое время, изучением инструкций, положений и рекомендаций. На досуге я интересовался работой учёных, возможностью поработать и позимовать в Антарктиде. Леонид дважды зимовал в Антарктиде: на станциях Лазаревская и Восток, а в этом году отправляется на станцию Беллинсгаузен. Конечно, дорасти до его знаний мне далеко, но цель поставлена, и к ней надо идти через все препятствия и невзгоды. Мой жизненный девиз: «Везде есть место творчеству!», с новой силой начал действовать. Инспектор ААНИИ Леонид Майоров пробыл на станции неделю, к счастью или напротив, совпавшую с моим дежурством и приготовление бани. Порезвились мы в эту пору и покувыркались лихо. Было всё, что пожелаешь: и кухня с мытьём горы посуды, и заготовка воды в полном объёме, прогулки при ясной погоде и в пургу, обучение, изучение до боли в глазах, короткое замыкание в передающей аппаратуре, и срочный ремонт этой обгоревшей аппаратуры, и, конечно, была баня, которую мы готовили вдвоём. Лёнчик – бывалый полярник, поэтому всё делал непринуждённо, играючи, безо всякого напряжения, не затрачивая энергии и сил. Я не переставал удивляться его смекалке, сноровке, безотказности, чувству юмора, душевного равновесия, постоянной свежести, задора. Но, а баня – эпилог инспектированию и проверке. Я, не стал изменять традиции, несмотря на загруженность и небывалую усталость, в очередной раз сочинил свой опус и, как принято, прикрепил кнопками к тыльной стороне двери «банно — стаканного комплекса». На сей раз, решил отойти от действующих лиц, постоянно или периодически принимающих банные процедуры на полярной станции «Колба», а представить мимику, эмоциональный тон и высказывания советских и зарубежных поэтов.

Полярная баня глазами и устами поэтов.

Владимир Фирсов.

Посредине дремучего края

В изобилье холмов и равнин.

Есть избушка, а рядом парная

Раз в неделю с неё валит дым.

Раз в неделю в ней скопом, артелью,

Поднимаясь с трудом на верхи.

Изнуряющей каруселью

Жильцы отпускают грехи!

Владимир Высоцкий.

Вернуть бы время в каменный топор.

И богу душу в пепле вознести.

Не слышать бы смешливый разговор

Кто это чудо баней окрестил.

Изба с трубой и чёрный дым в горниле,

Из дырок валят пламя языки.

А «Колба» — одурманена, гонима,

Несёт себя погреться на полки!

Роберт Рождественский.

Девяносто столбов по холмам,

Упираются в «горе – строение»,

А вокруг него дикий бедлам,

Местных жителей «чудо – творение».

Понедельно валит сизый дым,

Истощая бревно от угара.

Я б его, не колеблясь, спалил

И не взял бы за то гонорара!

Ричард Ли.

Далеко в опустевшем краю,

Где порхают «крылатые веники».

Люди жизнь основали свою,

Не видать нам такого в Америке.

Баню топят они и ныряют в бассейн,

Хоть железный, но всё же квадратный.

Их природа творит в необъятной красе,

А не западный мир превратный.

Бернард Шоу.

Колыбель облаков, изумрудный рассвет

Синь дали, отшлифована глянцием.

Посреди тишины, словно в море Корвет

Затерялась далёкая станция.

Банный дух здесь царит,

А в ныряющих грациях

Виден свой изумруд,

Виден свой колорит

И присущая цивилизация!

После баньки и парной прощальный вечер, разговоры, беседы перевалили за полночь, а уходить на покой не хотелось. Но пришлось, ведь поутру прилетит воздушный транспорт и унесёт Леонида Майорова в аэропорт острова Диксон, и далее рейсом на Ленинград. Жаль, ведь я, как ниточка к иголочке, привязался к нему и, без лишних слов, понимал друга и коллегу по профессии. Но всё когда то кончается, а жизнь и работа продолжаются. Остаются в памяти воспоминания, приятные и лёгкие, решения правильные и спорные, разговоры громкие и тихие, прогулки по заснеженной весенней тундре. С коллегой передал письмо семье, чтобы опустил в ближайший почтовый ящик в Ленинграде, всё быстрей его получат родные, нежели отправка с Диксона.

Апрель уж на дворе, солнце всё выше и выше, а морозы не отпускают. В моей комнате зацвели цветочки, с любовью подаренные семенами Лидией Тимофеевной, а в обеденном зале первые ростки дали огурчики, овощ, который нельзя назвать сытным, но в его пользе нет сомнений, поскольку содержит необходимые и нужные витамины для наших организмов: А, В и С.

В ясный, погожий день решил прогуляться пешком до посёлка и, получив разрешение начальника (это обязанность работника полярной станции с, указанием направления и ориентировочного времени возвращения), прослушав инструктаж и расписавшись в вахтенном журнале, совершил пеший пятикилометровый марафон в полной экипировке с ракетницей в кармане. Дорога одна, накатанная гусеничным транспортом, с вешками по обе стороны тракта, а, по сему, при 100 процентной видимости заблудиться невозможно. Бросая взгляд по сторонам, медленно, пересекая холмы и маленькие возвышенности, приближался к поселку. Первое, что бросилось в глаза – это расположение и строение домов. Торцы зданий расположены к северной стороне, что необходимо для обтекаемости и прямого попадания холодных ветров в окна проживающих. Здания стоят на сваях, что подчинено законам физики, в условиях вечной мерзлоты. Есть продуваемое подполье, чтобы возведённое на сваях сооружение не нагревало грунт, а, следовательно, не теряло монолитности, не подтаивало и не смещалось. Балконов нет, а в форточки в окнах служат холодильниками, с повисшими сетками с продуктами питания. Теплопроводы от котельной к домам проложены в утеплённых коробах, где вольготно живут и перемещаются усатые «друзья народов Севера». Прогулка, не предполагала посещение памятников исследователям и защитникам Арктики, поскольку подойти к ним было невозможно, при обилии снежных заносов на пути следования и, вероятность, оказаться в плену снежного сугроба с головой в рыхлом снегу, к тому же был ограничен по времени. На обратном пути повстречал кружащую стайку пуночек. Пуночки – ведут перелётный образ жизни. Средой обитания пуночки считается тундра, со скудной растительностью, покрытая лишайниками. Возвращаются в родные края, когда везде ещё лежит снег. Это миниатюрная изящная птичка. На Крайнем Севере она занимает место привычных воробьёв, а местные жители считают появление её началом долгожданной весны. Ещё пуночку называют снежным подорожником или снегурочкой, поскольку она белоснежного цвета. Первыми прилетают стаи самцов, и держаться вместе, подыскивая территорию для строительства гнезда. С прилётом самок начинаются брачные игры, в процессе которых и образуются пары. И только перед отлётом в тёплые края, стая снова собирается вместе, готовясь к долгому пути с подросшими птенцами. Во время полёта пуночек на крыльях можно заметить интересный рисунок. Когда стая этих птичек взметает вверх, то похожа на снежную метель. Голос пуночки звучит быстрой песней и переливается множеством звонких трелей. Они поют сидя на возвышенностях или просто на земле. Можно услышать позывки и при их полёте. Своё возмущение пуночки выражают ворчливым верещанием. Звуками их песен можно наслаждаться с марта по середину июля.

В конце марта и весь апрель начальник формировал график отпусков. Со дня основания полярной станции «Колба», летнее время отпуска за семейными парами с детьми, а их на станции три, а работников шесть. Отпуск 54 рабочих дня плюс дорога в оба конца – вот и думай, как организовать круглосуточный график работы в короткое лето Арктики. Нас остаётся трое мужчин и две женщины, причём повар, которая к работе аппаратуры и обработке исследовательских данных далека до бесконечности. Итого, четверо мужиков, на плечи которых ложится основная работа, хозяйственные мероприятия, связанные с уборкой территории по периметру станции, охота, рыбалка, ежемесячный поход по магазинам и доставка продуктов, заготовка мяса и рыбы на зимний период проживания и работы. Причём, мясо надо разобрать на соответствующие части, рыбу выловить, распотрошить и уложить в зимник на хранение, а ещё, рыбу надо накоптить, соответствующее запросам и в нужном количестве, в разных вариантах, а, именно, холодного и горячего копчения. Короче, вырисовывается ворох проблем и трудностей летнего бытия. К ним необходимо готовиться и хотя бы, частично исполнить, при наличии существующего состава. Уборка территории отпадает, поскольку снега по пояс и выше, рыбалка — невозможна при минус 30 градусах по Цельсию, и замёрзших водоёмах, охота пока запрещена, но в конце апреля и начале мая, возможна. Остаётся уповать на себя и помощь друзей станции — охотников и рыболовов. Я, как и начальник, об отпуске пока и не думаем, а пытаемся осознать и усвоить, что предстоит, как исполнить, чтобы не надорваться, не утонуть и уберечь здоровье. Я, в охоте и рыбалке, даже не дилетант, а скорее всего полный неуч, сетью вообще никогда не ловил, удочкой пользовался в далёком детстве, ну а карабином в Армии, тринадцать лет назад. Успокаивал себя мыслью, что ко времени охоты и рыбалки, научусь. Отпускники, уловив мою озабоченность и растерянность, решили выяснить истину моих знаний охотничьих дел. Игорь, одевая утеплённый комбинезон, предложил мне одеться потеплей, термос наполнить горячим, сладким чаем и выдвигаться на охоту, пока позволяют погодные условия. День, на редкость календарной весны, выдался тихим, солнечным и морозным. Предшествующие, дню охоты ветра, уплотнили снежный наст, перемещаться без груза было легко, встречное солнце слепило, но не ухудшало настроя на благоприятное стечение обстоятельств и удачной охоты на дикого оленя. Отдалившись, в глубину тундры на 2,5 км, увидели несколько стай маленьких, с желтым брюшком пуночек, взмывающих вверх и резко падающих вниз, свиристящих то ли от восторга, то ли от предчувствия беды. Было чем полюбоваться на бескрайних просторах снежной пустыни, и, подставляя лицо под яркие лучи солнца ощущать тепло и нежное прикосновение весны. Карабин, висевший на плече Игоря, болтался, шлёпая прикладом по «мягкому месту» тела, но молчал, не издавая характерного щелчка и звука, который присутствует при стрельбе. Не было надобности в его применении, потому как кроме птичек нас окружала белая гладь снега до горизонта. Игорёк пояснил, что ружьё, на сегодняшней прогулке, необходимо как средство защиты от полярного волка, которые здесь частые гости, а также для моего обучения навыками пользования, для чего начальник станции пожертвовал три патрона, которые будут отражены в материальном отчёте. «Серьёзно всё!» — подумал я. Однако лучше и практичнее было бы использовать три, полагающие, для обучения патрона, на волка или оленя. От волка шкура, покрытая тёплой, густой шерстью бесценный материал для шитья шапок и унтов, а северный олень пополнил бы запасы мяса и деликатеса — языка и печени. Что касается приготовления квасцов для выделки шкур волка и сама выделка – помощники окружают тебя со всех сторон, как на станции, так и в посёлке, и на острове. Но это быстротечные мечты, а реальность такова, что свои три выстрела произвёл в молоко, крепко почувствовав отдачу карабина своим плечом, даже через одежду. Медленно передвигаясь, ворочая ногами, как рычагами вездехода, ступили на гладь Карского моря с, многочисленными застругами и мелко торосящими кусками засыпанного снегом льда. Видели маленькую нерпу, даже сняли её на мой фотоаппарат «Смена 8М», заряженный чёрно белой плёнкой, и, надеясь, что кадр не будет загублен при обработке плёнки, а чтобы избежать негатива доверим это действие мастеру обработки фотоплёнок Александру Апраксину. Приняв столь сердобольное решение, мы направились в обратный путь. Только путь до станции был не столь долгим, а на много быстрее, чем того требовала обстановка. Увидав большое стадо диких оленей, мы двинулись им навстречу, несмотря на то, что стадо двигалось в обратном направлении, в неуёмном желании подстрелить свеженького мяса, но сделав пару шагов, Игорь остановился сам и, остановив мой порыв тихо, чуть ли не на ухо, сказал: — «Даём дёру, медведь!» Где? – удивился я, пристально, вглядываясь в белую даль. Смотри внимательно! – Он двигается нам навстречу! Приглядевшись, прищуривая глаза через линзы, внезапно запотевших очков, вглядываясь в расплывчатую белизну тундры, увидел очертания контура тела большого медведя, двигающего по направлению к нам и, кланяясь до земли огромной головой на длинной шее. «Да!- дело пахнет «керосином!» — подумал я и, помчался к станции, обгоняя Игоря. Давали ходу мы с испугу, крутя головой на все четыре стороны, точно с пару километров, пока не увидели станцию, мирно стоявшую  на своём месте уже 34 года. Остановились, оглянулись и, не наблюдая лохматого, коварного преследователя, вошли в прихожую полярной станции. Осталось неизвестным: — «кто кого напугал?» — мы медведя, или медведь нас! Но, для себя, в памяти приключений на просторах Арктики, зафиксировал первую встречу с полярным белым медведем, но не напрямую нос к носу, а на приличном, недосягаемом расстоянии. Снимая, холодную одёжку в тёплом помещении, взгляд неожиданно упал на тазик в углу помещения и, упавший на пол большой красный клюв птицы, как я понял, гуся из «красной книги». Пока я с Игорем гулял, охотник любитель из Диксона, заезжал на «Колбу» и, подарил подстрелившую птицу к ужину на первомайские праздники, поскольку мы пришли с пустыми руками и, запыхавшись, трусливо ретировались от белого медведя. Упрёк справедлив. Однако я понял из последующих разговоров, гусь самец бездыханно ждёт меня на ощипывание и удаление перьев в ночную вахту. Вызов принят. Я ведь видел, как бабушка в Курской губернии ощипывала курей и гусей. Мне не представлялось сложным лишить гуся оперений в домашних условиях суровой Арктики. На деле, процесс оказался не только затруднительным, трудоёмким, но ещё нервным, сжигающим остаток ночной психики, возбуждающий ярость и готовность разорвать на куски непокорную птицу. Время стремительно приближалось к завершению ночи, наступлению утра и завтрака, а гусь практически оставался в полном оперении, лишь с боку жирного тела зияла пятно, диаметром с юбилейный олимпийский рубль, без перьевого покрова. Что я только не делал! Обливал кипятком, чтобы под нагревом дёргать перья, поджигал лучиной, даже пытался, зажав плоскогубцами вытаскивать, как гвоздь с доски, перо из гуся. Всё напрасно, как в народе говорят: — «Артель – мартышкин труд!». Накатились слёзы, руки обессилили, полярный дух растворился в пучине безумия и душевного расстройства. Как делать? и, что ещё предпринять? — моя кудрявая голова, наполненная мозгами, не знала. Я сдался на милость полярной братии. И тут началось! Первой свой вердикт высказала Люда Виноградова, вышедшая как обычно утром в прихожую, она же и курительная, с чашкой кофе, с книгой и сигаретой. Да, Дружок! – Думаю, что в последующей ночи тебе будет достаточно времени, чтобы одолеть непокорного пернатого гуся! Проснулись все члены дружного коллектива станции и, каждый, желал высказать своё мнение и дать совет, как надо поступать в дальнейшем, чтобы не случалось неприятного казуса. Дети дружно заливались прерывистым смехом, крутясь вокруг таза с гусем и людьми, выслушивая пожелания неудачнику ночного действа. Я же, как провинившийся ученик, прятал глаза, искал оправдания, но не находил слов, поскольку был обескуражен трагикомичным положением. На помощь, исправить состояние грешной души, пришел вчерашний коллега по прогулке и побегу от медведя, Игорь Виноградов, с большим, остро наточенным охотничьим ножом, и властно приказав всем расступиться, освободить путь к телу гуся, поманив меня к себе пальчиком, громко, чтоб все слышали, произнёс: — «Учись студент и запоминай! Жизнь долгая и порой случаются неожиданности! Будь ко всему готов!» — резким движением ножа освободил голову гуся от тела, сделал поперечный надрез, ловко снял, как чулок с женской ноги, шкуру гуся вместе с перьями. С той поры навсегда уяснил, что дичь не общипывается, перья не выдёргиваются, а снимаются с кожей. А моё ночное мучение – заранее, спланированный розыгрыш.

В конце месяца с Геной посетили продуктовые магазины посёлка Диксон, прикупив праздничного дефицита, а это копчёной колбасы, апельсин, яйца куриные и пива. Пиво бутылочное, чешское, тёмное, каждому по три емкости по 500 грамм. Давно не употреблял я пенного напитка, тонизирующего в жаркие дни, и совсем не пришлось попробовать в Арктике за шесть месяцев пребывания. По словам сторожил полярной станции «Колба», пиво на Диксоне – редкость, но бывает, а на островах Северного Ледовитого океана, полное отсутствие во все времена. Майские праздники побалуем себя чешским пивом и, конечно, подаренным, и с любовью приготовленным, запечённым гусем. Апрель порадовал меня финансово, при отсутствии полярных надбавок, заработная плата перевалила отметку 400 рублей, что значительно превышает оплату труда на материке. Администрация ДУГКС утвердила два рационализаторских предложения, что, конечно, можно внести в актив.

Последний календарный месяц весны в столице Арктики запомнился собранием коллектива ДУГКС, обсуждением антиалкогольного постановления ЦК КПСС «Об усилении борьбы с алкоголизмом». Не мне, конечно, судить о необходимости и важности такого постановления, поскольку алкоголь мне не друг, а я не враг своего здоровья. Употребление спиртных напитков, не каждодневная норма для меня и сегодняшних моих коллег полярников, а лишь историческая традиция пригубить на праздники страны и собственные житейские юбилеи. За половину года пребывания на станции, не наблюдалось запоев мужчин и женщин, а редкие выезды в посёлок были ограничены маршрутом следования, и как следствие, отсутствием шатающихся под хмельком жителей, народ трудился. В продовольственных магазинах Диксона не исчезали с прилавков питьевой спирт, водка и вино, а вот пиво и лимонады, улетали в считанные минуты, как и весть об их появлении в продуктовых лавках. Удивительно, но люди выходили на трибуну и клеймили позором соседей, коллег по работе, просто знакомых людей. В актовом зале стоял гул и неразбериха в очерёдности и громкости осуждения. Было неинтересно, хотелось покинуть мероприятие, но начальник строгим голосом приказал сидеть и слушать, до той поры пока председатель собрания не закроет прения и, не огласит постановление высокого собрания. Дождались, но признаюсь, присутствовать на базаре в течение двух часов не просто, и не только мне. Поэтому, усаживаясь в вездеход, испытывая чувство отторжения и неприязни, мечтал об одном: «Скорее бы возвратиться в тёплый дом полярной станции и принять рюмку водки, чтобы снять напряжение от кошмара увиденного и услышанного». Вероятно, солидарны со мной были все присутствующие в вездеходе, о чём гласил восторг, при команде Анатолия Кузнецова: — «Гена! Поехали и побыстрей!». И действительно, по прибытию в обжитые пенаты станции, соорудили импровизированный стол, украсив его солёненькой закуской из омуля и на скорую руку, сваренных макарон, в добром здравии и ясном уме похоронили в желудках пузырёк спирта. А за разговорами стало очевидным, что данное постановление не сулит спокойной жизни живущим в посёлке и на острове. Всем было понятно, что исчезнет с прилавков спиртное, начнётся повсеместное самогоноварение, последуют наказания, за малейшее нарушение постановления, и многие будут чернить и клеветать на знакомых, друзей, дабы извлечь выгоду в поощрениях и в повышениях по службе. На что начальник произнёс пламенную речь, утверждая, что нашему коллективу репрессии не грозят, поскольку жизнь и работа наша в замкнутом пространстве, в едином, спаянном и дружном доме, где отсутствуют доносчики. За это и приговорили по последней рюмке и разошлись по своим комнатам.

В конце мая пришли поистине весенние деньки. С крыш, со звоном и шуршанием капала капель, температура воздуха достигала плюс пяти градусов. Прилетели первые куропатки. Они здесь белые, их трудно увидеть на фоне снега, но крупные. Игорёк, как истинный охотник, подстрелил четыре штучки, и сам же их общипал и, уложив тушки на разделочный стол повара, попросил, приготовить, вкусненького. Апраксины, улетели в очередной отпуск, в город невест Иваново, только зачем Саньке невеста, когда есть законная жена Галя, из тех же окрестностей. Готовятся к отъезду на материк, в город колыбели революции Ленинград, Виноградовы, а семейство Голубовых в родную сердцу станицу Кагальницкую Краснодарского края. Тают наши ряды, временно, но трудностей, на время их отсутствия, не избежать. В мои хозяйственные обязанности вменили обслуживание дизельной электростанции и котельной. Есть время изучить и проконсультироваться у Игоря. Последний раз, почти полным составом, заготавливаем и топим снег для питья и приготовления пищи. Снег наполнился влагой, стал тяжелым и не столь плотным. С каждым днём становится теплей, снег ускоренно тает, но полностью не сошел, образовались проталины. Снег тает в тундре снизу, образуя под собой настоящие реки. Не имея водительских прав и навыков вождения, научился управлять вездеходом, ворочая поворотными рычагами, свободно разъезжаю по тундре, не далеко и, не отлучаясь надолго, исполняя пожелания учителя наставника Гены Голубова. А тем временем весна передавала бразды правления арктическому лету. Разъехались отпускники, опустел наш дом, не слышен крик и, несущая во все уголки уютного дома радость девичьего голоска, звонкого и чистого. Тундра оголилась, приняв пасмурный вид. Снег на высотках практически сошёл, а по ложбинам текут настоящие реки. Вода в них чистая, вкусная как родниковая. В полутора километрах от станции течёт речка Чертовка. Она берёт начало из Карского моря и впадает где-то в Енисей. Весной речка разливается и стремительным потоком несёт чистые воды, которые стекаются в неё из бесконечного множества ложбинок, оврагов бескрайней тундры. Прямо по речке, только на высоте, навстречу течению, т.е. с юга на север летят гуси, летят стаями по 10 – 15 особей. Охота разрешена до 21 июня, поэтому Диксон сейчас в тундре и пальба слышна со всех сторон. Гуси летят осторожно, не приземляясь, и если выстроишь для себя редут, чтоб остаться незамеченным, или спрячешься за камни, а возле речки кое-где ещё лежит снег, натыкаешь, деревянных гусей, да ещё лежишь и присвистываешь – зазывая, возможно стайка поверит, и приземлится к искусственному изваянию. Такие моменты можно считать удачей в охоте на гуся. Каменные горы здесь называют «скалки», но они довольно большие, и на них растёт мох. По всей видимости, эти «камушки» — дело ледникового периода. На станцию притащили тракторами ЦУБЫ (круглые, утеплённые домики на массивных полозьях), в количестве трёх штук, предназначены для проживания. Когда строители их расконсервировали и устанавливали, я набрался смелости и вошёл внутрь. С непривычки закружилась голова, поскольку стены и потолок, обшитые деревом полукруглые, а ровный только пол. Не представляю, как в таком домике можно жить, несмотря на то, что созданы все условия, включая вентиляцию, отопление и наличие тёплого санузла. Посмотрев, оценив и приняв к сведению, что мне в нём не жить, удалился ближе к привыкшему сердцу жилищу. По вечерам, приезжие охотники устраивают стрельбище в непосредственной близости периметра станции. Мухтар, с испугу покидает улицу и укладывается калачиком на пороге прихожей. При отсутствии оружейного грома собака обитает на улице и питается леммингами. Лемминги представляют отряд грызунов. Ближайшими родственниками этих грызунов являются мыши-пеструшки, поэтому леммингов ещё называют полярными пеструшками из-за их внешнего сходства. Независимо от того, в каких условиях они обитают у этих животных плотное и достаточно упитанное тело. У леммингов весьма короткий хвост и короткие конечности. Они быстро набирают вес, если наедаются досыта. Глаза — маленькие, как бусинки, ушки — короткие. Их практически не видно из-под слоя меха. Лемминги – грызуны травоядные. Их рацион питания состоит из корневой системы, молодых побегов, лишайниками и зелёным мхом, которого в тундре в большом изобилии. Как правило, лемминги стараются держаться обособленно. Они не формируют семейных пар, а самцы не принимают никакого участия в воспитании будущего потомства. Каждый зверёк обустраивает для себя жилище, располагая его на значительном удалении от других особей. Их социальная структура и поведение характеризуются огромной нетерпимостью, граничащей с агрессивностью. Когда леммингу грозит опасность, он не убегает, а наоборот пытается атаковать, отчаянно бросаясь вперёд. Поднимаясь на задние лапы, они издают пронзительные звуки, тем самым пытаясь напугать своего врага. Мухтар, в летнее время тоже любит поживиться леммингами. Наестся вдоволь, а потом давит и складывает в укромном от посторонних глаз и клыков месте. Таковы собачьи забавы. А, для полярников короткое лето — время хлопот, забот, бессонницы, уборки прилегающей территории, профилактики антенного хозяйства, ремонт и обслуживание рабочего оборудования, транспортной техники и, конечно, заготовка рыбы и мяса.

«Колба опустела. Тундра оголилась.

Снег сошел. Ложбины стали вдруг рекой.

Как то незаметно жизнь перевернулась

От морозных будней в солнечный покой!»

В один охотничий заезд, поселковые любители охоты на пернатую дичь, рассказали историю вчерашнего дня. Зимнюю дорогу (зимник), сообщение острова с материковой частью Диксона, ещё не закрыли, поскольку толщина льда позволяла проезду автотранспорта и тяжелой гусеничной технике. Естественно, в силу таяния снега и льда залив представлял снежно водяную кашу, с многочисленными проталинами, впадинами и мелкими возвышенностями. Но народ перемещался пешком и работал маршрутный вездеход по расписанию. Вероятно, воздушным транспортом на остров Диксон (аэропорт находится на островной части), доставили в порядке обеспечения, партию алкоголя, нашей русской водки. Часть из этой партии завезли в магазины на острове, а, оставшийся алкоголь, не мудрствуя лукаво, той же машиной отправили по зимнику на материковую часть. Машина, груженная 50-ю ящиками водки, утонула в бухте. Погребла зелье морская пучина. К счастью, водитель успел выпрыгнуть с тонущей машины. А рыбу, рыболовы любители, будут теперь ловить хмельную и, напрямую, отправлять в медицинский вытрезвитель, либо на жаровню, уху или на засолку. Шесть тысяч рублей и машина остались навечно под водой. Бухту закрыли, проезд запрещён и, до полного таяния льдов, остаётся вертолётный транспорт, как средство передвижения. Т.О. местные власти начали борьбу с пьянством и алкоголизмом. Не позавидуешь жителям посёлка, оставшихся без горячительного напитка и, органам правопорядка, лишившихся выполнения плановых заданий, и, как следствие, премиальных вознаграждений.

«Осиротела тундра. В посёлке нет хлопот.

Милиция уснула. Не пьёт лихой народ.

А тысяча бутылок спиртного зелья

Ласкают дно морское и миллион зверья!»

Тепло, солнце круглые сутки, шубы спрятаны в чулан, в фуфаечке просторней и дышать совсем легко. Тундра под ногами дышит, как на болоте, однако воздух сухой и свежий. Вся природа, величавая, с огромным куполом неба, с необъятными просторами каменистой земли, где свободно гуляют арктические ветра. Появилась первая травка и маленькие жёлтые цветочки, полярные маки. Цветы – необыкновенно красивы, так трогательны, и век их такой короткий, что они приобретают в глазах северян небывалую ценность.

«Здесь не увидеть цветов разноцветье.

Здесь каждый живёт под своим Зодиаком,

Здесь очень короткое, хмурое лето.

И жизнь коротка у полярного мака!»

Тундра оживает, наполняется красками, всё вокруг поёт и цветёт. Недалеко от нас, на маленьком по размеру и площади озерце поселилась стайка гусей, остроклювые, чёрные, кричат, вероятно, радуются облюбовавшему месту для выведения потомства. Можно часами любоваться, мечтать и отдыхать душой на досуге. Только время досуга полярника ограничено, дел «выше крыши!». Уборка, прилегающей к станции территории, занятие, не доставляющее удовольствия, особенно, когда единственная станционная собака, за три времени года отметит всё и везде вокруг. Ходишь с лопатой и ведром, исследуя каждый сантиметр площади, шевелишь руками и ногами в течение дня, а порой и белой ночью, энтузиазма нет, а усталость сумасшедшая. В летнее время берём воду из так называемых «внутренних озёр», т.е. из впадин, образованных матушкой природой. К одной из таких впадин, полярники, зимовавшие до меня,  проложили трубопровод, который соединили с расходными водяными ёмкостями. На берег озера привезли пожарную мотопомпу (нести на руках не благодарное дело), резиновую лодочку «Нырок 2», поскольку до всасывающего патрубка надо добираться вплавь (погодные условия не позволяют – холодно). Этой водой наполняются бочки в бане, бассейн, её же студёную и пьём. Июнь — месяц интенсивного таяния снега в тундре, льда в Енисейском заливе, ежедневного уменьшение народонаселения посёлка, а наша полярная станция опустела на две трети численного состава. На «Колбе» тишина. Летали бы мухи, можно было бы слушать их крылатое шуршание, как симфоническую музыку в большом концертном зале. Но нам не до музыки, вся станция, высыпала на улицу и вершит деяния, связанные с уборкой, ремонтом, банными делами. Запарка.

Мой 32 год рождения, был бы незамеченным и тихим, если бы Толя Кузнецов не сотворил чудо баньку с бассейном. Нет слов, которыми можно было бы, объяснить восторг и ощущения первого полярного купания, при плюсовой температуре и пасмурной погоде. Студёная, прозрачная вода, в железном прямоугольнике бассейна, обжигало и укалывало невидимыми иголками, погруженное распаренное тело, а раскрытые поры, вдыхали свежий воздух Арктики, наполняя лёгкие кислородом и свежестью. После бассейна, опять парная и повторение эффекта иглоукалывания, и только горячий воздух острого пара, огибая дыхательные пути и очищая их, вырывается наружу углекислым газом. Хочется внутренне охладиться, и здесь, всё предусмотрено нашей кормилицей Лидией Тимофеевной. Добротная кружка хлебного, холодного кваса, опустошенная крупными глотками, возвращает в тёплый стан моечного отделения бани, где не дремлет командир с лыковой мочалкой, и жестко, с силой гуляя по спине, вымывает потоки грязи из открывшихся пор. Мыться с начальником хорошо, как и плыть в одной лодке, поднимая сеть с пойманной рыбой, или, идти в одной связке по заснеженной тундре. Чувствуется сильная рука и необходимый, молодому полярнику совет. Баня и парная в холодной Арктике молодит, облагораживает, возбуждает, восхищает, повышает иммунитет и приводит в движение мысли, думы и желания. А в день рождения именинника действует особым восхищением и восклицаниями безмерной радости. Северные деликатесы на столе, рюмки, выпитого благородного напитка, поздравления, тосты, надолго остаются в памяти и, всплывают в сознании, минуя года и десятилетия последующего жития-бытия.

Июль 1985 года, был насыщен событиями, с хорошим концом и тяжелыми психологическими последствиями. Наш некогда добрый и ласковый пёс Мухтар, неожиданно проявил злость и агрессивность. Трудно, предположить, с чем связано столь жестокое поведение собаки, но он прокусил руку Нины Ивановны, которую спешно отвезли в больницу и оперировали. Мухтара, пришлось пристрелить, от греха подальше, дабы избежать в последующем, подобных случаев. Бронислав, по неведомым мне причинам, уволился и улетел на родину в Минеральные воды, откуда родом. Вероятно, сказалась усталость, отсутствие компаний с молодыми девчонками и ребятами, а возраст и созревание требовали более глубоких и близких отношений. Его можно понять, а вот как понять нас, оставшихся втроём с полной программой научных исследований и наблюдений, обработкой полученных данных и передачей результатов через каждые три часа. Повару, Лидии Тимофеевне легче, меньше времени на приготовление пищи, больше свободного времени. А меня и Анатолия дни и ночи с обрывками сна и беспокойства. Сон с будильником под ухом, вскакивание с постели, от звона механического устройства в ушах, пробежка по коридору в аппаратный зал, затем в фотолабораторию, обработка фотоплёнки и к рации для передачи данных – вот весь спектр кратковременного отлучения от сна и сладостных видений. И такой распорядок продолжался семь безоблачных летних дней. Оставаясь наедине с работой и, отсутствия какой либо помощи, следует отдать должное начальнику, его спокойствию, бережному отношению к сотруднику, испытывающему сложности психологического настроя, производных переутомления.

Об охоте и рыбалке даже не заикались. Самих можно было ловить без крючка, и наживки, не испытывая затруднений. Гитара уныло висела на стене, блокнот для записи стихов и песен одиноко лежал на прикроватной тумбочке, в ожидании вдохновения хозяина. Через неделю по рации сообщили, чтобы мы приезжали за выздоровевшей пациенткой Диксонской больницы, а по пути, забрали семью Уколовых, прилетевших самолётом с материка, и, согласившихся работать на «Колбе». В большом многоквартирном доме остались двое, я и повар. А в дальний поход снарядили начальника, поскольку он имел водительское удостоверение. Зимник закрыт, открыт водный путь сообщения острова с морским портом посёлка. Толя разберётся в своих действиях по доставке пополнения. Я, по доброте душевной, помогу Лидии Тимофеевне, приготовить суп с клёцками советом, и рыбный фарш из омуля для котлет. Котлеты из омуля, поверьте, вкуснее щучьих, проваливаются в желудок смачнее и сытнее. Три часа ожидания, поочерёдное выскакивание на улицу и, вглядывание в столбовую даль извилистой дороги, наконец, увенчалось успехом. Миновав впадину и, гулко забравшись на возвышенность, показался силуэт вездехода, а лязг гусениц нарушил тишину тундры. Вездеход подкатил к двери станции. Из него вышли, молоденькая девушка и юноша, держа на руках мальчика. Здравствуйте дорогие молодые полярники, как долго мы Вас ждали. Проходите, располагайтесь и выходите обедать. Я, старательно, занёс чемоданы в, выделенную для проживания молодоженов комнату. Анатолий, отогнал вездеход в тёплое гаражное помещение и, облегчённо вздыхая, отправился в свои пенаты переодеваться и приводить себя в порядок. В назначенное время обеда все шестеро взрослых и малыш появились в столовой и, в процессе принятия пищи, знакомились, вели беседу, посвящая, вновь прибывших в суровую жизнь на полярной станции. Мне, насколько я помню, для ознакомления, начальник предоставил неделю, а вот юным полярникам сутки. Значит вахтовая суточная работа на мне. Выдержу и справлюсь, сам себе, приказал я, и, отобедав, незаметно удалился и заснул мертвецким сном. Новички стабилизировали работу станции, появилась возможность для рыбалки, заготовок и отдыха. Погода переменчивая, иногда даже капает дождь но, относительно тепло для здешних мест. Тундра оживает, продолжает расцветать в солнечных лучах и красить унылый пейзаж разнообразием цветов и растительности. Появились первые грибы, мелкие, на тонких ножках, семьями, расположившихся на пригорках, поближе к солнцу. Пятнистые окружности и прямоугольники грибниц, хорошо видны на фоне зелени мха и ягеля. Наслаждаясь, собираешь и отдыхаешь, зная, что ни тебе чистить, варить и жарить. Итак, каждая прогулка заканчивается приятным времяпровождением и лукошком грибочков. Солить грибы мы не пробовали, а жареные уплетали за милую душу, причем никто никогда не отказывался. Во время одной из таких прогулок и сбора грибов случилось неожиданное явление природного характера. Внезапно, порывы ветра принесли на безоблачную даль цветущей тундры густой туман. Такое случается в полярных широтах в летний период. Но, чтобы неожиданно, во время прогулки, когда удалился от станции на приличное расстояние, не было. Зимой, в «чёрную пургу», ветер, в круговерти снежного заряда, лишает видимости предметов на расстоянии, вытянутой руки. Холод, пробирает до костей, остановиться, присесть страшно, можно заснуть и замёрзнуть, так и летом, с той лишь разницей, что не «не дашь дуба» от холода и, не помрёшь от голода. В остальном без различий, и затянуться этот процесс невидимости может на трое и более суток. Конечно, тебя не оставят в беде и, через некоторое время, отряд коллег спасателей, связав друг друга верёвкой и, двигаясь в направлении маршрута, указанного тобой в вахтенном журнале, найдут испуганного товарища и, приведут к дому временного обитания. А бывает, что туман мгновенно накроет густой пеленой просторы тундры до горизонта на 10 – 15 минут, максимум на час, и также быстро рассеется. Главное, оказавшись в такой ситуации, не паниковать, остановиться у какого либо предмета и ждать, топая по кругу, своего звёздного часа спасения. Я так и сделал. Нашёл, окаменевшее бревно, сел, и перед глазами пролистал, как книгу, весь недолгий, в 32 года, период жизни, выкурив при этом добрый десяток папирос. Страха, смятения не было, а было время ожидания, и оно пришло, моё спасительное время.

«Туман рассеялся быстрее, чем пришёл.

И в красках лета тундра посветлела.

Бревно застывшее, которое нашел

Со временем не окаменело! 

Я согревал его теплом души,

Оно меня спасало в час ненастья!

Прости! – Я ухожу. Мне надо поспешить

В уютный дом, где мир, тепло и Счастье!»

Моего отсутствия на станции никто не заметил, все были заняты работой, да и прогулка не вышла за рамки отведённого времени. Обозначив приход в вахтенном журнале, я приступил к исполнению своих прямых обязанностей. Работа остаётся работой, а необходимость заготовки рыбных деликатесов на зимнее время, заботой для всех: — молодых, и всех пожилых.

«Рыбалка – особое время любителей лова,

Когда, уложив инвентарь рыболова:

В рыбацкий мешок и, накопав червячка

К речушке шагаешь душой бодрячка,

По утренней зорьке, иль с утречка!

Но это в местах столь отдалённых,

Где дом совсем рядом и речка, и пруд,

А мягкая травка – позыв для влюблённых.

Рыбачить! – Улов, не считая за труд!

На Севере – всё, абсолютно иначе,

Здесь плачь, иль кричи – не найти червячка,

Здесь ночью и днём Солнце маячит,

А рыбу приходиться просто дурачить,

Наживив таракана на кончик крючка!

Здесь для рыбалки сойдёт даже палка,

Для поплавка – пара спичек, крючок.

Ниток катушка, грузило, смекалка.

«Стасиков» банка и, конечно, сачок.

Рыба здесь нежная, губоньки тонкие,

Тело тяжелое, чешуя серебрёная,

Проглотив таракашку, издав звуки бульканья,

Бежать, сломя голову, в бездну готовая.

Но рыбак ведь не дремлет, резкий рывок,

Нить отпускает. Омуль, сделав глоток

Воздух хлебает в жабры чуток,

Послушно, смиренно, заплывает в сачок!

Такая рыбалка – потеха, забава,

На день строганины, на пару дней — ухи!

Рыбацкие байки, уловы — На славу!

И брюки, протёртые об камни и мхи!»

Рыбалка с удочкой, приют холостых, начинающих, свободных от мужских и семейных забот людей и малых кампаний, на время досуга. Поймал, получил удовлетворение и наслаждение, отдохнул. Пришел домой, сварил, зажарил, съел, выпил рюмку, другую водки; отоспался, пошёл на работу. Я попробовал. Меня хватило на одно посещение водоёма. В основном, проживающие и работающие люди посёлка и острова Диксон, занимаются рыбалкой основательно, целенаправленно, используя при этом сети, различного размера ячеи, лодки, и всякий доступный рыбацкий и охотничий инвентарь. В моё время пребывания и работы, берега, как островной, так и материковой части Диксона были усеяны балками. Балок содержал в себе ангар для лодки, мастерскую и небольшую бытовку, где можно было отдохнуть или скрыться на время от гнева жены, а также хранить сети, инструменты и прочие вещи, необходимые в тундре на промысле. Часто под балком вырубали холодильник или ледник, для хранения заготовленного мяса и рыбы. Места, скопления балков называли «Шанхай». Летом «Шанхай» кипит, кишит и бурлит, рыбаками и охотниками, причём круглосуточно. Незнающий ничего о рыбалке, рыбаках, инструментов лова, и рыбе человек может приходить в «Шанхай» и брать уроки мастерства у бывалых, осведомлённых и, зачастую добрых, словоохотливых любителей зимнего и летнего лова простых людей, работающих в различных областях производства и обслуживания. Возле Диксона водится, чир, сиг, муксун, нельма, а также арктический омуль – крупная лучепёрая рыба семейства лососёвых, роду сигов. Её обитание охватывает воды Северного Ледовитого океана. Омуль относится к походным рыбам, то есть поднимается в пресноводные реки на нерест. Суровые условия обитания в холодных водах делают рыбное мясо, необычайно жирным и невероятно нежным и вкусным, благодаря которому этот родственник лосося является желанной добычей северян. Длина взрослого омуля составляет от 30 до 65 сантиметров, вес от 1 до 3 кг. Омуль регулярно выходит на кормёжку в прибрежные зоны океана, и беспроблемно переносит солёность воды. В холодных регионах Северного полушария, в естественных пресных озёрных водоёмах, живёт и размножается арктический голец, рыба, редких видов пород отряда лососёвых. Мясо гольца розового цвета, очень вкусное, особенно, горячего или холодного копчения. Нерестятся и нагуливаются арктические гольцы, не выходя за пределы озера. Из рассказов промысловиков рыболовов (любители, обитатели «Шанхая» на дальние от Диксона расстояния не перемещаются), озёрные гольцы мечут икру раз в два года, осенью, что действительно редкость вообще для всех разновидностей рыб. Максимальный рост, при достижении зрелого возраста, не превышает 35 – 45 см, а вес 1 – 1,5 кг. По внешнему виду голец очень напоминает кумжу.

В хозяйстве полярной станции «Колба» имеются все снасти для рыбной ловли и ёмкости для хранения рыбной продукции. А желание скорее начать процесс не пропадает, а, напротив, с каждым днём усиливается. Дождались. Толя Кузнецов, подогнал вездеход к складу, погрузили сеть, резиновую лодку «Нырок 2», сами приоделись в амуницию рыбака и по погоде. Путь до облюбованного и постоянного нашего залива недолгий, примерно 10 – 15 минут по оживлённой лучами солнца тундре. Оглянуться не успели, как прикатили и остановились на скалистом, но пологом, плавно снижающемся к воде, берегу. Разгрузили вездеход, разложили по длине сеть. Спустили на воду резиновую лодочку и, работая вёслами медленно, «с чувством, толком, с расстановкой, а, иногда, и с остановкой», — наш маленький кораблик, рассекая водную гладь Енисейского залива, отдалялся от мелководья берега к морским глубинам, попутно, опуская ячейки сети, с грузом, и распуская её по длине, кверху поплавками из пенопласта. Всё! Сеть установлена, обратным ходом к берегу, проверяем, правильность расположения поплавков и, погружения рыбацкой снасти, на надёжность креплений. Лодку, оставляем на берегу, закрепив её цепью к трубе, установленной в промежутки пространства между валунами. Нет смысла возить это резиновое изделие ежедневно. Тем более, случаев кражи, по настоящее время не наблюдалось. А вот проверять 25 метровую сеть необходимо дважды в сутки. В, утренние часы, приподнимая снасть на 25 – 30 см. над уровнем водной глади, с целью проверки улова и, наличия, съеденной рыбы морскими блохами (капшуками). Интересный факт жизнедеятельности омуля и других видов рыб в северных морях. Пока рыба жива и колесит просторы морей и океанов, она питается морскими блохами, а когда попадает в сеть и перестает двигаться, происходит обратное явление природы, капшуки, стаями в большом количестве, накрывают запутанную в сети тушу и пожирают рыбу, причём едят её с головы, оставляя рыболову только костлявый хребет. Ближе к вечеру второй заход более длительный по времени. Здесь уже движение рыбака в лодке начинается в конце сети, т.е. в 40 – 50 метрах от береговой части. По ходу движения лодки, сеть поднимается, запутанный омуль освобождается и направляется на днище, предварительно получив пальцем от гусеничного трака, по башке, дабы не выпрыгнуть обратно в морскую пучину. Таким образом, достигнув окончания движения лодочки, резиновое днище скрыто плотно, прижатыми друг к другу, «брёвнышками» из рыбьих тушек, различного роста и веса. Но на этом работа не заканчивается. Ловкими движениями ножа и рук, вспарывается брюхо, освобождается требуха и возвращается в море, на пропитание морских животных, а розовая, мелкая икра в стеклянную банку, с добавлением соли, в результате чего получается «пятиминутка», которую тут же можно опробовать, рыба моется и складывается в ящики, для доставки в зимник морозилку на хранение. Операция съёма рыбы, в обязательном порядке и, в целях безопасности исполняется двумя работниками. Однажды, необходимость второго человека испытали на себе в полном объёме. Как обычно передвигаясь, ориентируясь по поплавкам сети, в начале пути увидел, как мне показалось, застрявшее в ячее бревно. Наклонившись, чтобы освободить сеть от нежелательного предмета, центр тяжести лодки сместился, я вывалился в одежде в воду, следом вывалился и Володя Уколов, лодка перевернулась. В ячее оказалось не бревно, а большущая нельма. Удерживая рыбу за жабры в воде, скомандовал: — «Ну, что делать? – Пошли!» По пояс в ледяной воде, волоча за собой «резинку» добрались до берега, далее прыжком в вездеход, нельму в кузов, по газам и на станцию. В тёплом помещении быстро разделись, и за работу взялся начальник станции Анатолий Кузнецов. Поочерёдно, крупными, сильными ручищами растёр спиртом наши спины, не обошлось и без внутреннего компресса. Придя в себя, после столь раннего купания, за обеденным столом много шутили, выпивали, и закусывали вчерашней икорной «пятиминуткой». Всё, как в лучших домах, утром, в обед и на ужин, хлеб мажешь не маслом, а икрой благородной северной рыбы. В последующие выезды рыбачьего съёма и сбора, всегда, на непредвиденный случай, брали с собой «мензурку» спирта. А нельма, потрошенная и вычищенная, аккуратно легла на полку  хранения отдельно от омуля, чира и муксуна. На станции принята очерёдность заготовок рыбной продукции. Сначала идёт заготовка свежей, затем соление и в последнюю очередь копчение. Что касается икры, то её употребляют сразу после улова, имеющимся составом на данный момент времени. Дни и ночи летят, потихоньку свои права начала предъявлять полярная осень, нужное количество рыбы заготовлено, пришла очередь копчения. И как, с разделкой гуся первое холодное копчение доверили мне, не проинструктировав, в ночную вахту. Я не настаивал, поскольку ничего хитрого в процессе копчения не видел. Но, как оказалось зря. Полярный, самодельный коптильный агрегат состоит из дровяной печки, соединённый металлической трубой к торцевой стенке, которая, в свою очередь, соединяется с днищем стального прямоугольного короба. В коробе, в несколько параллельных рядов на стальную проволоку, через жабры нанизывается рыба. Всё предельно просто и функционально. Остаётся затопить печь, и, подбрасывая дровишки ждать, когда под действием охлаждённого дымка, рыба пропитается. Однако я дождался другого эффекта, когда решил проверить, как коптится рыбка. Вся она рядком лежала на дне короба. Пришлось гасить печь, ждать её остывания и извлекать продукт из короба. Получилось горячего копчения, вероятно, я поусердствовал с дровишками, нельзя быть расточительным, в простом деле. Коллектив не высказал своего недовольства, а добрую половину, содержимого, с наслаждением приговорил за пару дней. А мне пришлось реабилитироваться в следующую ночь. Все заготовки сделаны, за исключением мяса оленя, склады и холодильники забиты продуктами и, нам остаётся спокойно, минуя авралы, без напряжения, соблюдая привычный ритм и распорядок трудиться и ждать отпускников и, самим готовить поклажу и чемоданы.

Температура постепенно стала понижаться, более обильные снегопады и ветер держали в тонусе. Молодая семья новоиспечённых полярников решила жить в «круглом доме». С божьей помощью и, при непосредственном участии начальника и меня, подвели теплопровод в утеплённом коробе, соединив его с котельной. Провели линию электроснабжения, подключили розетки, выключатели, помогли перенести и установить кухонную и спальную мебель, и оставили жить-поживать и добра наживать. Как, оказалось, вовремя провели эпопею монтажа теплотехнического и энергетического оборудования. В ночное время, снежные заряды и сильный ветер уронил луч антенны. Заниматься ремонтом в таких погодных условиях неразумно и опасно. Остаётся уповать на милость матушки природы и, ждать затишья. Наводили порядок внутри дома, в производственном помещении, в лабораториях, каждый в своей комнате и, в своих документациях. Заметало и пуржило в течение трёх суток. Когда всё успокоилось, откопали дорожки к вспомогательным помещениям и луч антенны, плотно упакованный полуметровым снежным покровом. Мачту, высотой в 30 метров, покорять никто не решился. Вызвали специализированную бригаду из посёлка. На следующий день наблюдали интересную картину. Впереди, идущие два трактора бульдозера, пробивали пятикилометровый путь, а за ними следовал вездеход с бригадой антенных дел специалистов. Бульдозеры, скоренько освободили от снега антенное поле, и ушли, пробивая дорогу, в обратный путь. Антенных дел мастера, ловко, без усилий и напряжения, водрузили и закрепили луч антенны на мачту и, погрузившись, в вездеход уехали по, образовавшемуся тоннелю, на Диксон.

Жизнь на станции шла своим чередом. Первое полярное лето в северных широтах, можно сказать, прошло успешно. Конечно, можно посетовать, что некоторые, запланированные дела не исполнили, но на это были весьма веские причины и аргументы. Сильных рук всего шесть (малыша Стёпу во внимание не берём), и обнять необъятное, даже сильными мужскими руками невозможно. Сильные руки и зоркие глаза, полупрофессионального охотника, пребывали в отпуске, начальнику Анатолию Кузнецову было не до охоты, а мне рановато доверять стрелковое оружие, в виду отсутствия опыта и навыков пользования. Откровенно, я ракетницу носил в кармане только для уверенности, спокойствия и, как в народе говорят: — » для безопасности собственной шкуры». Не дай бог Мишка поцарапает! Поэтому вся надежда на друзей охотников. Они, без мяса Олешки нас не оставят, а хрюшку, при необходимости, купим. Главное, психологическое состояние коллектива устойчивое, не было ссор и обид, а вот уважительные отношения, шутки, приколы присутствовали в излишке.

Водный транспорт на остров ходить перестал, бухту закрыли, осталась воздушная переправа, но применение её было редким. Но это ненадолго. Вскоре бухта под действием мороза, ветра и снега замёрзнет, бульдозеры пробьют трассу, и вездеходы, машины, будут курсировать в оба конца, удовлетворяя потребности жителей столицы Арктики. А мы, не полным составом, будем ждать возвращения отпускников, делать свою работу, думать, творить, мечтать, жить.

«Сентябрь пришёл, златая осень,

Грибная ждёт народ пора: —

А вот Таймыр снега заносят,

Не выпуская со двора!»

Одиннадцать месяцев я в Арктике, десять на полярной станции «Колба», всё знакомо, всё привычно, все времена года позади. Управление требует от начальника график отпусков, а я никак не решаюсь, оставаясь перед выбором, ноябрь или декабрь. Кузнецов решил эту проблему давно и окончательно: — два года зимовки, спаренный отпуск 108 рабочих дня, а затем, на островную полярную станцию. Я так не могу. Соскучился по семье и детям. На досуге перечитал все полученные письма. Результат не утешительный: — от жены 7 конвертов, дочка прислала 12, а мама написала 18 писем. Вот и думай: — «Кто тебя больше любит? Мамочка! Как я хочу тебя видеть, обнять, прижаться и долго — долго говорить, сжимая ладонью твои тёплые, натруженные руки! Но сейчас это не доступно, остаётся тревожить мысли и чаянья. Хорошо подумав, поразмыслил, решился и написал отпускное заявление на ноябрь 1985 года. Заканчивает полярную трудовую деятельность и наш повар — Борисова Лидия Тимофеевна, решила пенсионерить в тёплых объятиях красавицы Одессы. Так же в ноябре уходит в отпуск Нина Ивановна Салтыкова, но с возвращением на «Колбу». В управлении ломают голову, где им найти квалифицированного повара для капризной кампании полярной станции «Колба».

Прилетели, с разницей по времени, в три дня, три семьи, уютный дом вновь заполнили детские голоса, стало веселее и светлее на душе и в быту. На стене появился облегчённый график дежурств по кухне и бане. Охотники любители привезли две туши северного оленя. Игорёк, в отпуске не растерял мастерство разделки диких зверей, по морозцу, расчленил животных, аккуратно снял шкуру с копыт, деликатесные сердце, печень, языки, отложил в сторонку, а разрубленные тушки мяса отправились на хранение в ледяной холодильник. Из шкуры, от копыт до колен, называемое на местном наречии «камуз», Игорь пообещал за зиму сшить девчонкам унтайки, а Люда украсить их бисером. Я на досуге, исполняя роль отпускника, готовил вещи к отъезду на материк, а это означает, что стиральная машина и сушилка, некоторый промежуток времени, будет занята моими «шмотками». Досталась мне согласно, графика, должность истопника одной бани. Но это скорее отдых, чем работа и мучение. Мне полюбилась колбинская баня. По традиции написал стихотворение, только сюжет почерпнул из рассказов бывалых полярников, с которыми не переставал общаться даже в трудные времена полной занятости. Естественно, я предупредил колбинцев, что банный сказ не о них, а о других, коих я не знаю.

С лёгким паром! (полярный сказ)

Далеко ли это было – недалёко ли,

За морями, за горами, между строками.

Знать никто того не знает, не хотят узнать,

Но на крылья птицы сокола,

С облаками ли высокими.

По морям, меж льдов качаясь,

Вокруг солнышка вращаясь.

Разбредался по устам

Сказ полярный, кой я Вам

Попытаюсь рассказать.

Только «Чур!» — Предупреждаю,

Очевидцев я не знаю.

В их кругу не пировал

Долгих зим не зимовал!

Собрались в одной зимовке

На неведомой земле

Хитрый лис, бродяги волки,

Чиполино, Буратино, Белоснежка.

Гномы тоже.

Говорливая мартышка,

Слон – молчун, карга – Яга

Предводилом им служил

Джин с бутылки.

Пёс Барбос их сторожил,

Вырвавшись из ссылки.

Ну а доктор Айболит,

Давший клятву Гиппократа,

Врачевал, со звериным братом!

Долго ль прожили – не знаю

Умолчал об этом сказ.

Все кусались, все чесались

Перегрызлись много раз.

И, однажды, мудрый доктор,

Чтоб унять зверьё, их прыть.

Предложил, собравшись скопом

Чудо – баньку сотворить!

Записали, порешили,

План составили и все,

Свой посильный вклад вносили

В банно — моечной стезе.

Сотворили домик с печкой,

Хоть на «курьих на ногах»,

Но зато, занять сердечко

Можно было не в словах.

Слон признался: — «Я хочу! –

Первым  быть истопником».

Вот те на! – Вот те молчун! –

Прошипел звериный трон.

Но мешать никто не стал,

Так велел закон. Устав.

Банька быстро задымилась,

Печка вскоре накалилась.

Пар раздался по щелям.

Слон, портки свои снимая,

Хобот, к телу прижимая,

Кое — как заполз на полку.

Прошипел под нос невнятно:

«Что от этой бани толку?-

Не понятно! Не понятно!»

Взял бревно, однако, всё же,

Долго им хлестал по коже,

Но «прошить» никак не мог,

И наделав кучу ран,

Удалившись в бренный стан

Пал в болезнь и занемог.

А тем временем – Мартышка,

Чиполино, взяв под мышку,

Пригласила Буратино,

Чтобы тот подраил спину.

На семи ветрах влетела,

В дом парной и там запела:

«Вот где Ахрика моя! –

Ахрика! Ахрика!

Чиполино вмиг раскис,

Нос стрючком его повис,

Кругло тельце мягким стало,

Напитавшись острым паром.

Буратино – есть бревно.

Он не чувствовал тепло.

Так! – Побрызгался в корыте.

От восторга занемел,

Вышел вдаль морозно синюю

И мгновенно околел!

Белоснежка – растворилась.

И во всей своей красе.

В сказку добрую вселилась

Детям в радость! В радость всем!

Только Джин с Каргой — Ягою,

Проживают в тех местах.

Кости духом своим моют.

И, вселяют во всех страх!

Волки в поле убежали.

Хитрый лис убёг в тайгу.

Пёс Барбос в звериной стае

Отказался быть в долгу.

Но, а доктор Айболит,

Вылечив слона беднягу,

Прихватив с собой дворнягу

Соорудив на море плот,

По морям, по океанам

Вот уже, который год

Всё плывёт, плывёт, плывёт!

Мораль, однако, такова:

«Бери своё ты с пылу с жару!»-

Желаю всем: «Всего….Всего!»,

И, как обычно: «С лёгким паром!».

На мой последний стихотворный опус, никто обиды не высказал, поскольку в образе зверья себя не признал. Наступил крайний день моего пребывания на геофизической станции. Я приобрёл новую, неведомую ранее мне профессию, познал тяжелые времена полярной ночи, испытал испуг от встречи с медведем, жуткий ветер и снежные бури придали организму волевые качества, а окружавший коллектив вселил стремление и желание ещё и ещё поработать в суровой Арктике. На станцию «Колба» я не возвращаюсь. Попросил, в отпускном заявлении, администрацию ДУГКС подобрать для меня островную станцию и готовность, при необходимости, освоить любую полярную специальность.

Утром, Генка Голубов привёз меня в аэропорт, мы попрощались, всплакнуть не позволил мужской характер. Он уехал на станцию, а я остался в ожидании посадки в самолёт, следующий рейсом: «Диксон – Норильск». Недолгий перелёт, пересадка на рейс: «Норильск – Ленинград» и полёт в места бурной юности, к семье. И последние строки на борту лайнера:

«Пора, лечу, в иные дали,

Где лес грибами весь пропах,

Остались капельки печали,

В твоих задумчивых глазах!»

Шасси лайнера ТУ 154 коснулись  посадочной полосы Ленинградского аэропорта и все мои мысли, думы и мечты, закончив годовой полёт, в жёстких, суровых условиях Арктики, повзрослев на один год, временно спустились с небес на землю, в материковую реальность.

Возвращение в Арктику

Зима в Ленинграде, на редкость, оказалась мягкой, с небольшим снежным покровом и не затяжными холодами. Время отпуска приближалось к завершению. Пришла пора приобретения билетов и подготовки к отлёту. Маршрут изменять не стал, обратный путь в Арктику стал длиннее по расстоянию, но короче по времени, относительно первого полёта через Архангельск, Амдерму. Но задержка в пути, всё-таки имела место. Из Норильска на Диксон вылетел через три дня. Столица Арктики не принимала по погоде. Оставаться в аэропорту не пожелал, и уехал на рейсовом автобусе в Норильск. Поселился в гостинице, в уютном одноместном номере, со всеми удобствами. В гостинице, принято заранее, сообщать постояльцу день и время вылета в конечный пункт назначения. Неожиданно появилась возможность воочию повидать большой город, побродить по окрестностям и вдохнуть воздух самого северного поселения страны. Посетил кладбище, где покоятся души усопших градостроителей города, погрузился в историю Норильска. Город построен на вечной мерзлоте. Норильск получил своё имя от названия реки и гор, а они, в свою очередь, от названия шеста – пластины «норило», при помощи которого рыбаки – северяне до сих пор ловят рыбу. Исключительное значение для промышленного развития Таймыра имело открытие Норильского медно – никелевого месторождения научной экспедицией во главе с Н.Н. Урванцевым. В начале 1930-х гг. в Норильске и Дудинке, а также в других арктических и малонаселённых районах Красноярского края располагался Норильлаг с десятками лаготделений и лагпунктов. Строительство Норильского горно-металлургического комбината осуществлялось, главным образом, силами заключённых Норильского исправительного трудового лагеря. В 1937 году в Норильлаге числилось 9 тысяч заключённых, а к 1939 г. их численность удвоилась. Более 20 лет, заключенные выполняли тяжёлые физические работы на горнорудных предприятиях Норильского комбината, земляные работы на строительстве дорог, медного и механического заводов и самого Норильска. К 1953 г. в Норильске были построены все необходимые объекты городской инфраструктуры: больницы, школы, стадион, клубы, кинотеатр. Большая часть зданий, составляющих лицо города, типовые проекты сталинского времени, толково переработанные для условий Норильска «местными» архитекторами. Центр Норильска – Ленинский проспект – уменьшенная копия Невского проспекта Ленинграда, близлежащие «замкнутые» дворцы – колодцы, по замыслу архитекторов защищают дворы от метелей. В городе памятных мест много, но не все знали, и тем более посещали, открывшийся в 80 – е годы, пивной ресторан. На материке я таковых не встречал. Были и есть пивные залы, с созвучными названиями, именуемые в народе «шалманами», и, нескончаемым запахом едкого папиросного дыма. А здесь, на краю земли, современный ресторан. Просторное двухэтажное здание, с двумя залами на каждом этаже и запретом на курение. Пиво варят по чешской технологии, используя при этом снежную воду, отчего напиток получается мягким и бархатистым. Хмель привозной, но его достаточно для производства. Истинное наслаждение и удовольствие, в одиночку или в коллективе, получаешь находясь в светлой обстановке ресторанного зала.

Метель на Диксоне утихла на третьи сутки моего пребывания в Норильске. Если бы пурга затянулась на пять и более суток, мой денежный запас иссяк, поскольку проживание и питание на «краю света» дорогое. В который раз впервые летел на Диксон в маленьком (чуть больше кукурузника), но реактивном самолёте Красноярских авиалиний ЯК-40. Узкий фюзеляж, маленькие расстояния между рядами кресел (вытянуть ноги на всю длину невозможно), но уютный, светлый и быстрый. Полтора часа полёта и я в столице Арктики, знакомой и полюбившейся. Сладок воздух севера! Как и в первый прилёт по знакомой дороге, в том же ГТТ, по исхоженной вдоль и поперёк улице Папанина доехал до управления ДУГКС. Полярную станцию для следующей зимовки мне не определили и, зная, моё негативное отношение ждать и бездельничать, предложили временно поработать инженером по ремонту аппаратуры связи на «Передающей». К тому же завтра (15 марта) в те края идёт вездеход и есть свободные места. Я, не задумываясь, согласился, и опять же впервые совершил дальнюю поездку на вездеходе, преодолев расстояние в 40 км, подпрыгивая, когда ГТТ двигался по кочковатой местности тундры и периодически терял слух от гула мотора и лязга гусениц.

«Передающая» расположена на берегу Карского моря. Строения станции разбросаны на большой территории. В центре производственное помещение и двухэтажный дом для проживания персонала. Первый этаж служит общежитием для молодых и холостых из небольших комнат. Второй этаж оккупируют семейные пары с детьми дошкольного возраста. В этом же здании находится столовая и кухня. Отдельно стоят котельная, банный и прачечный комплекс, складские помещения и гостиничного типа домики (дачи), для временного проживания приезжающих отдохнуть, на выходные, чиновников администрации посёлка Диксон. В одну из таких дач поселили и меня, в двухкомнатный особняк со всеми удобствами и комфортом для проживания. Топить печь для обогрева не требуется, эту функцию исполняет котельная и обслуживающий её персонал. Имеется небольшая кухня с необходимым набором кухонных принадлежностей, туалет, умывальник и ёмкость для приготовления питьевой воды из снега. Помещение для сна и отдыха соответствует всем нормативам проживания. Питание трёхразовое, но платное. Пищу готовят два профессиональных повара, две женщины преклонного возраста по сменам через два дня на третий. На момент моего прибытия на «Передающей» работало десять человек. Я, сразу понял, что времени на раскачку и обучение у меня нет, и, что неизбежны вахты в сочетании с ремонтом и обслуживанием аппаратуры связи. Народ разъехался по отпускам в разные уголки страны, а временно замещающие их должности из числа приезжих, ожидающих транспорт на дальние полярные станции.

Новую специальность освоил быстро, ремонт приёмников и передатчиков дело знакомое по «Колбе», да и спокойнее, т.к. всегда имеется резервная аппаратура. Вахта – тоже не сложное дело. Для обучения достаточно десяти минут. На третий день пребывания на станции угодил в график: две дневные смены по 12 часов, выходной, две ночные смены по 12 часов, выходной. А привыкнуть в выходные, трижды преодолевать 75 метровый переход, до столовой долгое время не мог. Медведей в море и вокруг станции много, и выходя на улицу, голова ходит по кругу и молится богу, чтобы не встретить Михаила Потапыча. В пургу ещё страшней, поскольку «хозяина Арктики» не видно, а определить место его нахождения, можно только по запаху, да и то, если ветер встречный, а медведь на пути твоего движения. Запашок от «косматого» стойкий, долгий, едкий и вонючий. Наблюдать за поведением медведя (особенно, когда он охотится), интересно через большое увеличение фотообъектива.

Неделя работы и незапланированная поездка на Диксон. Пригласили на конференцию партхозактива. Партийная организация представила коммунистам годовой отчёт о работе и деятельности. В работе конференции принимал участие Артур Николаевич Чилингаров. Опять, первая встреча и знакомство с заслуженным полярником СССР, героем Советского Союза. Впечатления осели в памяти на долгие годы. В перерыве работы конференции, начальник отдела кадров Серебровская Дагмара Яковлевна, предложила мне осуществить, ранее не использованную мечту, поработать инженером механиком обсерватории имени Кренкеля на Земле Франца Иосифа. Безусловно, я дал согласие возглавить службу жизнеобеспечения на полярной станции.

Начался период ожидания рейса на ЗФИ. Работа, отдых, прогулки по берегу Карского моря менялись поочерёдно. Однажды, в окошко своей «дачи», наблюдал за медведем, который ловко добывал жертву пропитания. Созрело решение сфотографировать хищника. Увлёк идеей свободных от службы ребят, вооружились фототехникой, ракетницами, и пошли навстречу опасности. В окружении «бравых хлопцев», не впервые видевших «косолапых и красивых», страх от встречи улетучился, сердце вырвалось из пяток конечностей и, билось в спокойном ритме в отведённом для этих целей месте. Приближались, шутили, веселились до той поры, пока медведь нас не замечал. Но увидав «толпу людскую», Миша резко повернул свой взгляд в нашу сторону, отвлёкся от пожирающей добычи, и, размашистым шагом начал движение нам навстречу. Чётко проявились на морде пятна крови, убиенного зверя «хозяином». Нам, стало страшновато. Компания «бравых хлопцев», интуитивно отступая, щелкала затворами фотоаппаратов, не обращая внимания на установленные на них фокус и расстояние. Но, когда расстояние до мохнатых лап и огромных, острых когтей медведя, сократилось, приблизительно до 20 метров стрельнули из всех имеющихся ракетниц одновременно. Медведь, резко развернулся на 180 градусов (вероятно от испуга), и дал дёру, сверкая пятками, с такой скоростью, что в считанные секунды, исчез с поля зрения за торосами моря, оставив на месте начала бегства огромную кучу зловония.

В «черную пургу», после авральной заготовки воды из снега, была баня. Банный комплекс поразил своими размерами. Большая раздевалка, моечное отделение с душевыми кабинами и лавками с «шаечками», тазиками, для любителей мыть тело таким образом. Парная – шик северного модерна, в три ряда подъёма температурного режима. Сказка! Неспроста, практически каждый выходной чиновники из администрации посёлка Диксон приезжают погреться и насладиться банным духом «Передающей».

Приближался третий месяц календарной весны 1986 года, и заканчивался второй моего временного трудоустройства. На Первомай устроил маленький (на полтора часа) концерт, на котором читал свои стихи и пел песни под гитару, написанные на «Передающей» полярной станции в часы досуга.

О «Передающей»

Антенны, Антенны, Антенны

В заснеженном поле вокруг.

Антенны, Антенны, Антенны

Густой паутиной окутали дом.

Антенны вокруг непременно,

Куда острый взгляд не брось.

Без них связь не связь наверно,

Так с давних пор повелось!

Море, камни и скалы,

Лёд и торосы вдали.

Футшток торчит окаянный,

Дизель грохочет вблизи.

Точки, тире в эфире,

И, чей-то отчаянный крик.

Всё перепуталось в мире,

Как снег и метельный визг.

Царит здесь и смех и веселье,

«Хитрологи» ходят, как тень.

Устали они от лени

На камбуз холить каждый день.

А повариха в унынье,

Бросив суровый взгляд,

Корит, за несъеденный ужин

Дюжих, здоровых ребят!

Всё закончилось также стремительно, как и началось. Прижился в коллективе, приобрёл замечательных друзей, но пришла пора расставания и ожидания новых встреч и знакомств. И в завершение:

«Встречи, они скоротечны,

Они мимолётны, проходят, как сон.

Встречи, тепло твоей речи

И дальний узор морозных окон.

Встречи, что путь в небе млечный

Из звёзд и туманов, и ярких огней.

Встречи, то ранят, то лечат,

То увлекают прохладой своей!»

Чукотские зайчики.

(воспоминания Геннадия Кулинича)

Многие спрашивают — как на Чукотке с охотой? Да нормально с охотой. Сейчас, правда, это не особо актуально. Спрос на пушнину упал, рацион питания у аборигенов стал более современным, зверья поэтому стало больше… А, вот в те далёкие 80-е… Предметом промысла тогда были объекты, представлявшие ценность, в первую очередь, пушную и мясную — для заработка и подспорья в пропитании. Для вновь прибывающих сюда потенциальных охотников, в первую очередь представляли интерес зайчики. Серьёзных охотников такая «добыча» практически не интересовала — мех дешёвый, мясо не вкусное… А вот для начинающих и только прибывших — просто раздолье. По моим наблюдениям, здесь преобладают в основном два вида этого зверя — заяц воздушный и заяц-беляк. О беляке расскажу несколько ниже, а начну, пожалуй, с воздушного. Ареал обитания сего редкого вида распространён исключительно в тех местах, где есть лопухи… Без лопухов —  ну, никак. Вот случай из практики. Вылетаю, наконец, в долгожданный отпуск после зимовки. Изнемогаю в ожидании единственного в этих местах регулярного транспорта — «Кукурузника АН-2», который курсирует здесь один раз в неделю, при наличии погоды, как у нас между сёлами ходят маршрутные автобусы с кондуктором. Примерно так и здесь, только вместо автобуса самолёт, а расстояния между селениями сотни километров… Самолёт летит по кругу или челноком вдоль берега, приземляется в каждом посёлке, а пассажиры снуют туда-сюда — кому к родственникам в соседнее село, кому в районный посёлок, а кому аж в город… Вот наконец и «мой» приземлился. Он следует из дальнего посёлка Неттен сюда в Нутепельмен, а дальше посадка в Ванкареме и конечная на Мысе Шмидта…Толпой подбегаем к этому «автобусо-самолёту», пропускаем выходящих, заваливаем в салон и сразу роемся в карманах в поисках денег для обилечивания… Пожилой, седоватый уже, билетёр-кондуктор, в лётной форме, громко объявляет: «Не торопитесь граждане, обилечивать буду в следующем посёлке и тех, кто сел раньше и тех, кто здесь, что б не задерживать полёт…» Приземляемся в Ванкареме. Билетёр открывает дверь, становится у выхода и командует: «Выходим все по одному, кому дальше — зайдёте обратно»… В руках у него «билетная» книжка. Заполняет, отрывает, берёт деньги, выдаёт билет и так далее. Впереди меня в очереди стоит пацан лет тринадцати, явно из местных. Только подошла его очередь — парень ловко ныряет под руку билетёра и резво «рвёт когти.» Билетёр угрожающе машет сорванцу кулаком: «Ну попадись ты мне ещё!» Подросток останавливается метрах в двадцати, поворачивается, дразнит билетёра высунутым языком, подмигивает лукавым раскосым глазом и устремляется по взлётной полосе в сторону посёлка… Я сочувственно смотрю на кондуктора, а сам себе думаю: «Ну и лопу-ух»… Билетёр рассеянно-задумчиво чешет затылок, потом, как бы сообразив что-то, кивает головой и начинает заполнять мой билет (фамилия, имя и т.д.) Я подаю крупную купюру, получаю билет и завёрнутую в него сдачу, не глядя кладу в карман и выхожу перекурить. Дальше полёт прошёл без приключений. Уже на Мысе Шмидта подхожу к кассе, чтобы купить билет на пересадочный рейс, достаю из кармана полученную в самолёте сдачу… Прикинул — что-то маловато будет. Развернул билет… А там вместо одного билета, целых два! Так он мне и за себя и за «зайчика» билеты продал, а я даже сдачу не посчитал… Ну и лопу-ух!

А вот заяц-беляк распространён здесь повсеместно и в больших количествах. Отличается он от русака несколько меньшим размером, более белой зимней шубкой и чёрными ушками. Когда-то мой дед учил меня, как надо охотиться на зайца у нас в средней полосе. Это надо делать засаду где-нибудь в скирде соломы и сидеть всю ночь, пока зайчик не придёт на кормёжку. А если увидел косого в чистом поле — ни в коем случае нельзя подходить к нему напрямую. Надо идти всё время мимо зайца вокруг, по спирали, постепенно сужая кольцо. Ввиду особого строения его глаз — ему кажется, что человек всё время проходит мимо. Подходишь на расстояние выстрела и не мешкая стреляешь… Увы, здесь, на Чукотке, такой метод не пройдёт. Во-первых, нет соломенных скирд, а во-вторых, здесь зимой зайца-одиночку практически не встретишь. Зимой здесь заяц-беляк сбивается в огромные стаи по несколько десятков, а то и сотен голов. Едешь, бывало, по тундре на вездеходе — вдруг снежная равнина неожиданно «вздыбливается». Это стадо зайчиков «приняло стойку». Это они в случае опасности сразу становятся на задние лапы и сопровождают, потревоживший их объект, своими чёрными ушами. Через мгновение всё стадо срывается с места и весь «кусок взлохмаченной тундры» быстро улепётывает на безопасное расстояние. Если их преследовать — они быстро уходят к подножию сопок и надёжно прячутся в камнях курумника. Ходить за стадом следом — занятие бесперспективное. Снежный наст громко скрипит, и зайцы далеко слышат охотника.

А вот, во время зимовки на острове Колючин — мы нашли способ лёгкой добычи зайчика. Здесь постоянно проживает небольшая колония беляка — около сотни голов. Летом они всё время пасутся недалеко от станции (другой зелёной лужайки на острове нет) Но стоит скрипнуть дверью, и зверьки моментально разбегаются. Поэтому любимое время кормёжки зайчиков — это когда все смотрят кинофильм поздно вечером. Никто в это время не перемещается, никто не скрипит и не хлопает дверьми — тишина мёртвая. Единственное беспокойство — это маяк, который работает в тёмное время суток. Шесть секунд светит — четыре секунды не светит, но вот к нему то зайчики и привыкают за лето, продолжают безбоязненно трапезничать на травке… Что же мы делаем? Предварительно хорошо смазываем петли форточек в жилом здании, чтобы не скрипели. Во время просмотра фильмов стараемся даже не перемещаться по дому, дабы не спугнуть потенциальную добычу. По окончании фильма свет в доме не зажигаем, зато сразу включаем маяк. И вот картина маслом. На лужайке сидят несколько десятков зайцев, «звёздочками» по пять-шесть штук. Они коллективно, бригадным методом, раскапывают снег и, воткнувшись мордами в разрытую лунку, аппетитно поедают зелёную травку из-под снега… Нам остаётся только аккуратно открыть форточку, за шесть секунд прицелиться в какую-нибудь «звёздочку» и после выстрела сразу бежать за трофеем. Обычно на снегу остаётся лежать два-три зверька. Мясо чукотского беляка, довольно своеобразно на вкус — пахнет рыбой почему-то. Поэтому мы сначала вываривали тушку в утятнице с чесноком и только потом тушили и поджаривали — тогда есть можно… Шкурки зайца заготконтора не принимала из-за их дешевизны, поэтому мы выделывали их сами и от нечего делать — шили из них шапки для себя… Но один зайчик решил всё-таки мне отомстить методом простого издевательства. Лежу в своей комнате, читаю книгу. За окном ночь. Луна светит как фонарь, полное безветрие, снежная гладь переливается ковром бриллиантов. Сказочное, заколдованное безмолвие… Вдруг за окном раздаётся какой-то скрежет. Какая-то зверюга пытается сделать подкоп снаружи в мою комнату. Открываю форточку, просовываю голову наружу, но эта сторона здания теневая и я ничего под стеной не вижу. Через время всё повторяется. Явно скребётся зверь и не маленький. Высовываюсь снова, присматриваюсь и вижу, как небольшой зайчишко пытается что-то выкопать из-под фундамента. И зайчик-то небольшой, недомерок какой-то, по сравнению с другими в нынешнем сезоне… Пытаюсь на него шуметь, а он затихает, прячется в тени и не шевелится. Только я успокоюсь — он снова за своё… Ну держись, гадёныш! Бегу в радиорубку за «дежурным» ружьём. Прибегаю — скребётся! Пытаюсь пролезть в двойную форточку вместе с ружьём — ничего не выходит. Либо одна голова пролазит, либо рука с ружьём, а вот, чтобы и голова и рука с ружьём — никак не получается. Ну, думаю, сейчас грохну вслепую, куда попаду. Пригляделся, а зайчишки-то уже и нет… Прополз уже метров десять вдоль фундамента. Прячется в тени — не сразу его и разглядишь… Ну ничего, думаю сейчас стенка кончится и начнётся освещённая луной поляна. Вот тут-то я тебя и прихлопну… Не тут-то было! В конце здания стоит высокая асбоцементная труба от котельной, высотой четыре метра, а «лунная» тень при низкой луне от трубы тянется метров на тридцать… Так вот этот хулиган «по-пластунски «, по узенькой тени от трубы стал удаляться от меня на недосягаемое расстояние. А когда тень от трубы закончилась — он так резко рванул в сторону, что я не успел и среагировать. Так бы эта история и закончилась, если бы через несколько дней, этот зайчик не попал под выстрел моего коллеги во время очередной охоты «с маяком» Я угадал его по малому росту — недомерок. Решил освежевать сам, разобраться, почему он такой маленький вырос… При съёме шкурки, оказалось, что у него в мышце задней ноги застряли несколько крупных дробин вместе с шерстью, которые «закапсулировались» и очевидно каким-то образом повлияли на его развитие (но не на «умственное»). Вероятно, зверёк не один год проносил их в теле… Но, видать по всему, фатальный исход был неизбежен… Пиф-паф ой-ой-ой — умирает зайчик мой…

Я не трус, но я…

(Воспоминания Дмитрия Кузнецкого)

«У природы много способов убедить человека в его смертности: непрерывное чередование приливов и отливов, ярость бури, ужасы землетрясения, громовые раскаты небесной артиллерии. Но всего сильнее, всего сокрушительнее — Белое Безмолвие в его бесстрастности. Ничто не шелохнётся, небо ярко, как отполированная медь, малейший шёпот кажется святотатством, и человек пугается звука собственного голоса. Единственная частица живого, передвигающаяся по призрачной пустыне мёртвого мира, он страшится своей дерзости, остро сознавая, что он всего лишь червь. Сами собой возникают странные мысли, тайна вселенной ищет своего выражения. И на человека находит страх…»                                                                                           Джек Лондон

Очутившись на просторах бескрайней Арктики я, да собственно, как и  подавляющее большинство диксовчан, не особо придавал значение многочисленным рассказам про те риски, с которыми мог, так или иначе, столкнуться в своей ежедневной практике. Основная опасность, с явной угрозой жизни, была связана не со свирепыми белыми медведями и непреодолимыми силами дикой северной природы, как думает большинство обывателей, не нюхавших Арктики. Основная опасность исходила от самого человека, зачастую бесконтрольно владеющего стрелковым огнестрельным оружием, причем, весьма серьёзным. В принципе, исходила она не столько от самого человека, по себе, сколько от его состояния, находящегося под градусами хмельных напитков, которые тоже употреблялись без какого либо контроля и меры. На момент моего прибытия «гайки» были уже малость подзакручены, и оружие хоть как-то попадало под надзор единственного участкового, обитавшего где-то в поселковой части Диксона. Островитяне жили более свободно. И, лично я, никогда того участкового даже в глаза не видел… По крайней мере, за три года моего пребывания в Арктике, всего один трагический случай, случившийся на острове Средний, на почве ревности, омрачил наш относительный покой.

Что касается медведей, то нам они не особо досаждали. Конечно же, байки на тему безобразий от косолапых, входят на Севере в первый разряд, но это, в большинстве случаев истории полувыдуманные и зачастую разбавленные определённым пафосом. На острове Диксон медведи не были в диковинку, и народ к ним более-менее привык. Медведей интересовали свалки и помойки, т.е. те места, где можно было чем-то полакомиться. Обычно по местной трансляции объявлялось – «Будьте осторожны, в поселке медведь». И всё. Личная безопасность – дело каждого. Правда уже при мне военные, базировавшиеся на острове, перехватывали инициативу, и к медведю приставлялся «наряд» из парочки офицеров, вооружённых автоматами, восседающими на вездеходе. Вот и чапает себе мишка, а за ним этакий эскорт.  Никто никого не подгоняет, со стороны всё выглядит чинно и благородно.  Все-таки, хозяин Арктики. С ним – только на Вы. Наведывались медведи и на передающий центр, и на привода, и на любой объект стоящий на отшибе в окрестностях острова. Любопытны они, вот и шляются, где ни попадя. Никто их не трогал, ну и они особых хлопот никому не доставляли.

По пятницам, каждую неделю, на Диксон прилетал рейсовый Як-40. Или, как мы его называли – рельсовый. Вылетал он рано утром с Красноярска, потом делал промежуточные посадки в Енисейске и Норильске. К нам  уже прилетал вечером. А наутро, тем же маршрутом, с обратным курсом, возвращался в Красноярск. Как правило, прилетал он вовремя, но иногда рейс по тем или иным причинам, задерживался. Тогда нас, дежурную смену, поднимали по звонку и везли его встречать, бывало и за полночь. Так случилось и в тот раз.

Приехав на аэродром, каждый занялся своим делом, чтоб скоротать время до прилёта борта. Ночь стояла ясная, но безлунная. Над головой звезды, россыпями, а вокруг темень непроглядная, лишь отблеск снега под ногами. Вот тут и взбрендило мне в голову пойти в торец полосы, чтоб встретить борт на подлёте. Иногда мы так делали, чтоб скрасить серые будни, но дело такое бывало днём. А тут ночь, вокруг мрак и тишина… Вот оно, Белое безмолвие. Сейчас я и сам не могу оправдать свою крайнюю беспечность, как я мог решиться на такой безмозглый поступок. Днём мы ни разу не встречали медведей в окрестностях аэродрома, но иногда следы их пребывания были налицо поутру, особенно в районе дальней стоянки, где базировались вертолёты. Поэтому ухо нужно было держать востро, но что в тот вечер снизошло на меня – не знаю. В общем, я,  не долго думая, отправился в торец полосы по твёрдому, хрустящему снегу. При этом даже никого из смены не предупредив. Идти было, примерно с километр. Расстояние плёвое, и мой расчёт был на то, что пока самолёт зарулит, встанет на стоянку, я спокойненько успею вернуться. До дальней стоянки путь освещали фонари, но дальше нужно было идти хоть и по рулёжке, но в темноте. Никаких опасностей я не  ощущал. Напротив, на душе было  спокойно, в предвкушении хоть и небольшого, но приключения. Дорогу я знал на ощупь,  и минут через пятнадцать был на месте. Звезды сияли просто необыкновенно, в кристально чистом, арктическом  воздухе. Я вдыхал этот бальзам полной грудью, и от этого на душе становилось тепло и радостно. Обшарив глазами небосвод, я без труда заметил на юго-востоке бортовые аэронавигационные огни заходящего на посадку самолёта. Он был ещё достаточно далеко, но виден очень хорошо. Раз его так хорошо видно, то должно быть и слышно, подумал я и снял шапку.

Шума двигателя я не услышал. Всё-таки борт был далековато. Морозец выдался не слабый, но ветра не было. Я так и остался стоять без шапки, в надежде услышать шум двигателя. Но, вместо него я услышал скрип снега. Поначалу я даже не обратил на это внимание,  вероятно послышалось. Но, постояв ещё пару минут, я явственно услышал скрип. Ошибки быть не могло. Этот скрип ни с чем не спутаешь. Он появляется при морозе более десяти градусов и присутствует при ходьбе повсеместно. Первой мыслью было – кто-то решил составить мне компанию, но почему тогда безмолвно. Как то не по-человечески. Вторая мысль просто взорвала мозг. Медведь!!! Но где?! Что делать??!!! Плотный морозный воздух скрадывал дистанцию, вместе с тем и направление звука, из-за его непостоянства, определить было невозможно.

Самолёт, с каждой секундой приближался. Я уже слышал гул его двигателей. Интерес к нему мигом пропал. Но самое главное, что этот нарастающий гул скрывал и без того непонятный скрип, лишив меня хоть какой-то ориентировки, относительно предполагаемого противника.

Тщетно я таращился в темноту, пытаясь хоть что-то разглядеть на фоне снега. Вся моя сущность превратилась в биолокатор, готовый среагировать на малейший сигнал, каким бы он ни был. Еле сдерживая себя, я подался назад, к спасительному свету на дальней стоянке. А до неё метров 500, не меньше. Главное, как учили – не бежать! Страх перехватывал дыхание… А самолёт уже вот, надо мной! Турбины хоть и на малой тяге, но шума достаточно.  Может хоть это вспугнет ушкуя! Так, крутя головой на все триста шестьдесят градусов, мелкими шажками, бочком, бочком я отступал восвояси. Страх нарастал. Но угнетал не страх. Убивала обида! Ну, ты дурак! Ну, как же так!? Как ты смог пренебречь элементарным правилом безопасности! Неужели моя жизнь прервется вот таким, глупейшим образом! Я хоть и считал себя не из робкого десятка, но страх меня пересилил. Страх, как лавина, мгновенно перерос в ужас! Мрак и ужас! Ужас животный, инстинктивный и беспощадный.

И я рванул! Мне показалось, что если я достигну фонарей на стоянке, то останусь в живых. Непременно останусь в живых. Там он не посмеет меня тронуть! Только бы минуть, пронестись, пролететь эту бесовскую трехсотметровую полоску бездны, полную смертельной опасности. Я рванул!

На мне была полярка и войлочные ботинки «прощай молодость». Полярка – удлинённая куртка из «чертовой кожи», подбитая натуральной овчиной, явно не располагала к спринту, но зато лёгкие ботинки сыграли в плюсы! А ведь запросто, могли быть и неуклюжие унты! Я летел, как курьерский поезд! Как вихрь! Как болид! Как этот злосчастный Як-40! Будь он неладен! Думать уже было не о чем. Или — или. В себя я пришёл, когда первые фонари стоянки были уже позади. Я оглянулся, погони не было! Ура! Живой… Значит сегодня не мой черед!

Но останавливаться я не собирался, и немного снизив темп, побежал к самолёту, навстречу которому уже выходил народ из ИАСа. Хорошо, хоть ночь, и моя распаренная морда, в свете жёлтых фонарей, не вызвала ни у кого удивления. А я, сделав деловой вид, как ни в чём ни бывало, примкнул к ним, едва переводя дух. Сердце с трудом успокоилось, и весь остаток вечера в голове крутилась назойливая мысль – ну, надо ж было так по-дурацки лопухнуться!

По большому кругу.

(воспоминания Дмитрия Кузнецкого)

…полёты на полярки были наиболее желанными и романтичными. Я раздобыл себе хорошую штурманскую 20-километровку и с интересом изучал районы наших полётов. К моему большому сожалению, практически никто из лётного состава не знал истории освоения Арктики. Народ в основном был с Красноярского управления ГА, ранее работающего в более низких широтах. Поэтому мы познавали Арктику на равных. В местной библиотеке, на удивление, книг о полярной тематике практически не оказалось. Поэтому, основным источником наших знаний были сами полярники. Но, для большинства из них вся эта романтика была глубоко по боку, и разговоры сводились только о делах насущных. Самое интересное было впереди. Среди нас появилось новое понятие – полёт по большому кругу. Это было что-то!

Полёт по большому Кругу. ЗФИ. Нагурия – страна чудес.

Первым, кто распечатал это понятие, конечно же, был Рашкован. Это был первый маршрут, запланированный на пару недель полной автономии, поэтому роль первопроходца доверили самому-самому. Все немного волновались и переживали. И все прекрасно понимали, что если что-то пойдёт не так, то помочь нашим коллегам будет не просто. Техникам-механикам проще. Их двое. Причём, некоторые закончили Выборгское авиаучилище, специализирующееся именно на вертолётной технике. А вот нам, радиоэлектроникам было сложнее. Вся ответственность ложилась на одни плечи. Тут уж пеняй сам на себя. Одно дело выучить всё по конспектам, и совершенно другое — найти и устранить неисправность на железном, холодном борту. Причём, под пристальным взглядом всего экипажа. Тут – оплошаешь, за всю жизнь не отмоешься. О большом круге мы все имели довольно смутное понятие. Знали, что задание выглядит примерно так. Вылет с Диксона курсом на Новую Землю. Посадка на мысе Желания, обед, дозаправка, далее — на Землю Франца Иосифа. Посадка в Нагурской. Там числился приписной аэропорт. Что он из себя представляет, знали только избранные, побывавшие там в командировках. Тут нужно рассказать поподробнее. Напомню, что на момент моего прибытия, своих самолётов на Диксоне не было. Были ледовые разведчики ИЛ-14, приписанные к аэропорту Игарка. И экипажи были все игарские. Вертолетов не было и в помине. Но зато были относительно регулярные рейсы на ЗФИ. И мы знали, что на ЗФИ наш приписной аэропорт. Так называемый — Нагурская. Нет, это конечно не в честь какой-нибудь барышни. Просто, так называлась полярная станция, названная в честь легендарного летчика, Яна Нагурского, в 1914 году совершившего первые полёты в высоких широтах, в поисках следов пропавших экспедиций Брусилова, Седова и Русанова. Кстати, ради справедливости, нужно отметить, что правильнее было бы считать днём рождения полярной авиации дату именно этих полётов, а не эпопею спасения челюскинцев, как это принято. В Нагурскую посылали только техников-механиков, и то, по одному. РЭСОС-ников не посылали вообще, считая, что смысла в этом особого нет, так как борт летит туда и обратно, и обслуживанием АиРЭО на кратковременной стоянке можно пренебречь. Может оно и правильно. Вот, по этой причине, никто из наших спецов по АиРЭО на ЗФИ отродясь не бывал. Равно как и поголовное большинство наших новоиспеченных лётных экипажей. Это придавало ситуации определенную пикантность и таинственность. Тут я бы отметил ещё одну несправедливость. Как вы думаете, где бы нужно расположить Управление полярной авиации? В Мурманске? В Архангельске? В Норильске? В Тикси? А может быть на самом Диксоне? А почему бы и нет? А фиг вам! В Москве, детка! В Москве! А отряд полярной авиации, где расположить? — Ну, где, где? Ясен перец, поближе к этим самым, высоким широтам! Ну, в Мурманске, ну, в Норильске, ну на Диксоне, на худой конец… Опять не угадали! Место ему – в Москве! В Мячково! Ну, а зачем руководству сопли морозить? Летать мы не особо в Арктике будем, а вот за значками и медальками ездить, то так же ближе и удобнее. И осталось Диксону от полярной авиации, лишь обшарпанные надписи на обветренных бортах ледовиков и дырка от бублика, размером с  центральную Арктику. Зато,  какие красивые «ледовики» прилетали из Москвы, с медведЯми на борту и транспарантами вдоль бортов «Полярнейшая авиация». Вылазили из них холённые «полярнички» в новеньких кожанках и КАЭшках, деловито похлопывая перчатками. А наши мужики стояли, смотрели на этих «петухов гамбургских», и молча сплевывали  через зубы на лед. Они полярные летчики, а мы ж тогда кто? Вот, в основном эти ребятки и летали на ЗФИ. И долетались… Особенностью Нагурской была её взлетно-посадочная полоса. Лётчики ей даже лирическое название придумали – «бревно». Потому как, если смотреть ей в торец, то имеет она дугообразный профиль. И самолеты просто стягивало на пробеге с полосы, на снежный бруствер, окаймлявший её с обеих сторон. До 1981 года было несколько нехороших предпосылок к авиационным происшествиям. Так принято говорить в авиации. Небольших аварий без тяжёлых последствий. Но в 81-м грянула беда. С Нагурской пришла радиодепеша об авиакатастрофе. Я выпускал этот борт по АиРЭО, подписывал карту-наряд, поэтому можно было представить моё состояние. В те времена зачастую виновным признавали не того, кто накосячил, а того, кто не сумел отписаться. Да, собственно, как и теперь. Вот и мы затихли в ожидании хоть какой-нибудь ясности.

Экипаж 229 летного отряда выполнял специальный рейс по перевозке группы учёных Обнинского МетеоНИИ с аппаратурой для работы на Земле Франца-Иосифа по маршруту Москва (Мячково) — Воркута — Диксон — о. Средний — о. Хейса. Заход на посадку в простых метеоусловиях производился визуально, на временную посадочную площадку, в условиях полярных сумерек, вследствие чего видимость светового старта была недостаточной. Посадочный вес превышал допустимый на 700 кг (взлётный вес превышал допустимый на 1650 кг). При нахождении самолета на предпосадочной прямой КВС дважды кратковременно терял визуальный контакт с огнями ВПП, но, в нарушение требований п. 8.6.13 НПП ГА-78, не обращая внимания на предупреждение второго пилота об отсутствии видимости ВПП, продолжал снижение вместо ухода на второй круг. Ошибочно приняв тёмную поверхность снежного покрова за ВПП, КВС произвёл посадку левее оси ВПП на 32 м на неукатанный снежный покров глубиной 90-100 см. При движении по глубокому снегу передняя опора шасси разрушилась, и самолет ударился о землю носовой частью фюзеляжа. Расположенные в салоне дополнительный топливный бак и другой груз при ударе сместились, в результате чего погибли два пассажира, и была повреждена пилотская кабина. 5 членов экипажа и 4 пассажира получили ранения.

            Почему-то во всех источниках это авиационное происшествие приписывается острову Хейса. Реально это случилось в Нагурской.

            А теперь расскажу что знаю. Информация более, чем достоверная. Самолет ИЛ-14. Такой же потрепанный, как и наши. Командиром был Еремеев (фамилию умышленно искажаю). Мячковский авиаотряд. Еремеев был довольно известным летчиком среди диксовчан, и пользовался заслуженным уважением. Это был его крайний полет на ЗФИ, после которого он собирался уходить на пенсию. Об этом он и рассказал нашим. После рейса он собирался устроить хороший сабантуй, и якобы в лётной гостинице даже оставил ящик с водкой. При посадке в Нагурской, уже на стадии выравнивания второй лётчик заметил, что они идут не по полосе, а рядом. Но Еремеев почему-то не послушал его и притёр самолёт к полосе. Так оно и оказалось. Сели не на расчищенную полосу, а рядом, в снег. Тот, разумеется, оказался глубоким, самолёт пропахал борозду, сломал переднюю стойку и воткнулся носовым обтекателем в мёрзлую землю. Всё бы ничего, да вот беда. В салоне сорвало с креплений дополнительный топливный бак, на 500 литров. А перед баком стоял маленький столик, за которым сидели гидрологи. Этот бак  и ударил по ним. Это было последней каплей перед окончательным решением закрыть этот аэродром. А тут и наши вертушки подоспели. Вопрос решился сам собой.

            Что такое Большой круг? Взлет на Диксоне, посадка и дозаправка на мысе Желания, ЗФИ, посадка в Нагурской, перелет на о. Хейса, несколько дней работы по ЗФИ, далее на остров Средний, где тоже числился наш аэропорт, и через остров Уединения на базу, обратно на Диксон.

            И вот, первый рейс на ЗФИ. Мы следили за их перелётом по сведениям нашего АДП (авиационно-диспетчерского пункта). Потом пришла РД, что отказал обогреватель КО-50. Конечно, мы знали, что Соломоныч взял с собой что-то из запасных частей, но удалось ли ему починить печку? Сразу представил себя на его месте. Не позавидуешь. Если отказ печки попал в РД, значит дело не шуточное. Больше известий о неисправностях не поступало, но мы знали, что борт работал. Когда, наконец-то, мы увидели его в плане на прилёт, то все с облегчением вздохнули, и уже за полчаса до посадки вышли его встречать. Соломоныч первый спрыгнул с лесенки на снег и сразу, ещё под вращающимися винтами, начал нам рассказывать, что и как случилось с этим злосчастным обогревателем. Починить его не получилось, и мужикам пришлось изрядно подубеть в полётах, но задание никто даже не подумал отменять. Мы сделали выводы и в последующие полёты брали с собой необходимые запчасти. Слава Богу, больше по печкам отказов не было. Как-то в марте, лазая по задворкам клуба полярников, мы обнаружили целую батарею новеньких беговых лыж. Что за клоун их сюда завёз, никто не знал. Были тут и палки, были и ботинки разных размеров. Крепления лежали отдельной кучей. Обычные, полужёсткие крепления, к которым мы привыкли ещё со школы. По-честному, лыжи я хоть и уважал, но не любил. Виной всему была та оскомина, которую они мне набили ещё в школе. Все десять классов я проучился на Дальнем Востоке, в Амурской области. Зима там начиналась в ноябре, и заканчивалась в марте. Нашему физруку ничего лучшего не приходило в голову, как гонять нас на лыжах всю долгую зиму. Если урок был один, то мы нарезали круги вокруг школы. Если занятия были спаренные, а с 9 класса почему-то так и было, то он выгонял нас подальше от школы, километра за полтора-два. Морозы были достаточно чувствительные, и чтоб не замерзнуть, приходилось «давить на пяту». Всё это к окончанию школы нам здорово обрыдло, но ничего с нашим физруком мы поделать не могли. Однако и на лыжах стоять умели. В отличии большинства обитателей нашей общаги, как потом выяснилось. Обнаружив гору лыж, я надумал посетить ближайшую горку, заманчиво красующуюся на противоположной, южной стороне бухты. Напарником мне вызвался стать мой сосед по комнате, Петя Лелето. И вот, прилетев с очередной «формы», т.е. с регламентных работ в Норильске, в предвкушении лыжной прогулки в завтрашний, погожий выходной день, я занялся подготовкой наших лыж. Неожиданно протарахтел телефон внутренней связи, и, сняв трубку, я услышал в ней голос нашего начальника АТБ. У него был своеобразный, бубнящий, стариковский голос, который прогундосил: — Дима, нужно слетать на ЗФИ. Вылет через час. Это ломало все мои планы. — Хорошо, а на долго? — Да, дня на три-четыре. — А! Ну хорошо, конечно полечу. — Добро. Трубка запикала короткими гудками. Вот те на… Ну, что ж, полетим на ЗФИ! Малость неожиданно, но к такому обороту дел я начал помаленьку привыкать. И внутренне был более-менее готов. Мне, конечно, жаль было лишиться выходных, тем более, после Норильска действительно хотелось отдохнуть пару дней. Ну, что ж поделаешь, раз надо. Тут же выяснилось, что из технарей летят трое. Я, Валерка Вершинин, он жил в нашей же общаге, и Толик Ткаченко. Толик был женат, и приехал на Диксон совсем недавно. Оба были выпускниками Выборгского авиаучилища и я почувствовал определённое спокойствие в предвкушении предстоящего вояжа. Так, святой троицей мы и приехали на аэродром, за 10 минут до вылета. Собраться толком я не успел. В одном кармане у меня был воткнут конспект и пара пачек «Примы», в другом – полотенце, в которое была завернута зубная щетка и тюбик пасты. Поздоровкались с экипажем и полезли в вертушку. Это был экипаж Ремерова, пожалуй, самого уважаемого командира в нашей эскадрилье. Он был спокойным, никогда не повышал голос, и казалось, что не найдется причины, которая сможет вывести его из равновесия. Ремеров всегда соглашался лететь туда и тогда, куда и когда  отказывались другие. На рожон не лез и летать с ним было как-то душевно. Взлетели. Сделав круг над Диксоном, взяли курс на северную оконечность Новой Земли, мыс Желания. До него верст 500, лететь часа два с половиной, без промежуточных посадок. «Курс 297!» — командует штурман. Погнали! Удобств в вертолёте никаких. За час-полтора мы отсидели свои задницы, на откидных жёстких сидениях, капитально. Грохот от воздушного винта приличный, разговаривать приходится почти криком, отчего особо общаться друг с другом не хочется. Расползлись по фюзеляжу, кто на чехлах, кто как, пробуем покемарить. Курево не лезет, все уже обкурились. Я подсаживаюсь поближе к радисту, наблюдаю за его работой, иногда перекидываемся словцом. Он сидит, прямо в салоне. Сразу, справа от входной двери. Собственно, эта неустроенность и сдерживала меня от переучивания на бортрадиста. Если в том же, «допотопном» ИЛ -14, были великолепные, отдельные места и для радиста и для штурмана, то в МИ-8 этих бедолаг явно судьба обделила. В экипажах вертолётов, у разработчиков, они штатно не числятся. И только на Северах, в связи с производственной необходимостью, скажем так, их вводят в экипаж дополнительно. Ну, ввели, так ввели, а куда их сажать? Решено было так. Возле дверей, прямо в салоне, ставилась дюралевая этажерка, и на неё устанавливался тот же приемник УС-9 и передатчик РСБ-70. Реликты, перекочевавшие на гражданские суда с самолета-легенды Ту-4, а если зрить в корень, то с американского B29. Вместо кресла ставился обыкновенный стульчик с железными ножками, такие же стулья были и в нашей столовой. Чтоб он не летал по салону, его ножки втыкались в упоры, прикрученные к полу фюзеляжа. В общем, радиста усадили. Со штурманом было несколько сложнее. Куда его воткнуть? В салон? Но там уже радист сидит, ухмыляется. Да ещё бак впёрли туда же, на пол тонны керосина. Не… Давай-ка его в кабину примостим. Куда, куда? В кабину? Да там и так три рыла сидят, плечо к плечу. И мужики, в основном, не субтильные. А вон, между приборными досками, перед бортмехаником! Сказано-сделано. Склепали маленький столик из оргстекла, поставили стульчик. Из столовки. Работай штурманец! И не жалуйся! Вот он и сидит, как «кукуй» на ветке. Приборы все сзади, астрокомпас где-то сбоку. Просит второго летчика – накрути-ка там частоту на АРК, чё там индикатор показывает? А скорость какая? А курс? И никаких привязных ремней, не дай бог «нужда»… Так мы вынужденную посадку называем. Так и едем. Как он голову себе не сворачивает – не понимаю. Годы тренировок, наверное. А что МИ-8? Воздушное судно первого класса. Не абы что… Основная навигация строилась на счислении пути, работе с астрокомпасом и с АРК. Автоматическим радиокомпасом. Магнитное склонение в наших широтах достигало 40 градусов, поэтому при прокладке, пользовались только гиромагнитным и гиропоукомпасом. При наличии солнышка и не очень плотной облачности хорошо помогал астрокомпас, показывающий истинный курс. АРК использовали «по нажатию». Радист связывался с поляркой, та давала «нажатие» на определённой частоте, на которую настраивали АРК. Так, с курсовым углом радиостанции в ноль и чесали в нужном направлении. Так было и в этот раз. Долетели до мыса Желания, сели. Встречать вертолёт повылазило всё население полярной станции. Полярка довольно большая, есть и женщины.

            Поигрались немного с кудлатыми, белыми щенятами, похожими на медвежат. Пообедали в общей столовке. Похоже, ради нас полярники приготовили хороший обед. Но засиживаться некогда. Вертушка перелетает ближе к берегу, где сложено невиданное количество бочек с горючим, механик начинает работать альвеером, мы все ему в помощь. Ручным насосом, из двухсотлитровых бочек керосин перекачивается в баки. Дело не из весёлых, но не дает нам замерзнуть. Меняя друг друга, заправляемся. Кто-то из наших замечает невдалеке несколько крестов. Бежим туда. Быстро. Захватываю с собой фотоаппарат. Нас предупредили, что в окрестностях станции можно запросто встретить ушкуя. Так местные зовут белого медведя. Видимость хорошая, и мы, пренебрегая опасностью встретить хозяина Арктики, выходим к крестам. Кресты старые, свежих могил не видно. Ну, и, слава Богу. Пытаемся прочитать надписи, выскобленные на крестах и том, что от них осталось. Ничего впечатляющего. Достаю из-за пазухи фотоаппарат, делаю несколько снимков. Чувствую, перемотка маслает вхолостую. Вероятно, аппарат замёрз и плёнка порвалась. Потом выяснилось, так и есть. Жаль. Взлетаем, круг почёта вокруг станции и курс на ЗФИ. Провожать нас тоже вышла вся станция. Машут руками, подкидывают шапки. Как дети…

Курс 291 градус, наша цель – полярная станция Нагурская на Земле Александры, в архипелаге Земли Франца Иосифа. Вот это уж точно – край Земли. Чухаем. Потихоньку адаптируемся к дальнему полёту. Ехать нам часа три, а если не повезёт с направлением ветра, то и четыре. Экипаж в гарнитурах, им не так бьёт по ушам рокот лопастей. Мы натягиваем свои ушанки, но в салоне тепло. Не пойдет. Приходится мириться, приспосабливаться. В иллюминаторах полное однообразие. Пару раз видели медведиц с медвежатами, но снижаться не стали. Торосы льдов, бесчисленные разводья. Раньше я думал, что лёд как начинается с припая Диксона, так до Северного Полюса и продолжается. Теперь же, видя эти пространства чистой воды и молодого, тёмного льда, невольно проникаешься чистосердечным уважением к полярным путешественникам. Какое нужно иметь мужество, двигаться через эти немыслимые преграды. Работая на Диксоне, я много раз встречал туристов — путешественников разных мастей. Потом начал отмечать, что местная публика весьма не одобрительно к ним относится. Через время понял, почему. Обычные туристы-лыжники не в счёт.  Эти сами придут ни откуда, сами в никуда и уйдут. В лучшем случае пару-тройку дней перекантуются в гостинице, поедят нормальной пищи в столовке, отоспятся в тепле и тихонько свалят, никого не напрягая. И совершенно другое дело, разного рода «помповые экспедиции». Иногда даже доходило до абсурда. Приехала команда, раструбила, что с Диксона пойдут на лыжах, где-то на побережье ставить мемориальную доску. Неделю пробухали в гостинице, потом погрузились на АН-2, слетали, после обеда прилетели. Ещё побухали. Потом видим, по телеку, вся команда где-то на приёме в высоких кабинетах. Получают значки и грамоты. Вот и думай… Так и настраивают против себя местное население. Люди по 25-30 лет честно работают на Крайнем Севере,  но как – то про них и не вспоминают. Обидно людям, вот и не любят там таких путешественников. Я, если честно, тоже таких не понимаю. Ну, если ты так любишь Арктику, то приедь и поработай в ней, хотя бы с годик. А так – пшик в биографии, да и только… Летим. Во все глаза вглядываемся за белый горизонт, в ожидании нашей Терра Инкогнито. Штурманец то знает, где мы находимся и сколько нам ещё ехать, но до него разве дотянешься? Сидит, крутит свой астрокомпас с умным видом. Ловит «зайчика». Ближайшей береговой точкой должен быть остров Гуккера. Потом – Земля Георга и наконец — Земля Александры, самый западный остров Архипелага. Стали появляться небольшие глыбы льда, которые с некоторой натяжкой можно уже назвать и айсбергами. Наконец то, на горизонте появляется едва заметная тёмная полоска, которая начинает расти на глазах. Экипаж явно заерзал в своих креслах. Им тоже надоели эти пустые пейзажи. — Гукера! — читаю по губам полуобернувшегося к командиру штурмана, и вижу его довольное лицо. Ремеров утвердительно качает головой. Эх, ё-маё. Если б мы тогда знали, сколько исторических событий связано с этим замечательным островом. Мы же, ни ухом, что говориться, ни рылом. Ни один. Даже не догадывались, что где-то здесь, на западной стороне острова есть официально законсервированная, а реально — просто брошенная полярная станция Бухта Тихая. Про то, что в 1913 году здесь зимовала экспедиция Георгия Седова, давшая бухте это название. Ни чё не знали. Тундра. Неогороженная… А помните художественный фильм «Семеро смелых»? Вот его именно здесь и снимали. Так и пилим, левее острова. Только на ЗФИ я и видел такие необыкновенные острова с плоскими, как стол вершинами. Они так и называются — столовые горы. Даже и не вершинами, а плато, неведомо как поднявшимися из морских глубин. Просто поразительно. После Гукера, миновав Британский канал – так называется широкий морской пролив перед Землей Георга, со множеством айсбергов разных цветов и оттенков. Голубые, жёлтые, зелёные. Лететь стало интереснее. И справа и слева виднелись крупные массивы земли, проплывающие под винтами нашей оранжевой вертушки. Незыблемые монолиты скал, украшенные снежными массивами и ледниками. Погода была пасмурной, но облачность не плотная. По оживлению в кабине мы поняли, что подлетаем к нашей конечной точке сегодняшнего маршрута. Нагурская. Наконец-то. С непривычки мы уже изрядно устали и хотелось размять затёкшее тело. Ремеров заложил плавный вираж, и мы все прильнули к иллюминаторам. Сразу увидели два домика полярной станции, группку людей, зелёный вездеход и несколько собак. Кто-то пытался нам что-то просигналить, махая руками. Вертолёт пошёл на снижение. И через пару минут мы оказались в объятиях этой группы людей. Понять, кто есть кто, не получалось. Публика была слишком разномастной, и с ходу можно было понять единственное – часть из них была военными, часть гражданскими. Была среди них и женщина. Она стояла в сторонке и как-то, без особых эмоций, наблюдала за нашим братанием. Ещё были собаки. Здоровенные лохматые псины, радующиеся нашей встрече, как мне показалось, больше всех. Далее началось самое интересное. Приглашение на ночлег. Вояки были уже в заметном подпитии, и быстро перехватили инициативу. Нам, если честно, было совершенно безразлично, где заночевать. Мы все устали настолько, что единственным желанием было как можно скорее принять горизонтальное положение и оттянуться, минуточек шестьсот, в тишине и покое. Увы… Не вышло. По логике нам следовало бы расположиться в аэропортовском домике. Ведь Нагурская, как бы там ни было, являлась приписным аэропортом Диксона. Но перед натиском военных мы устоять не смогли. Они сослались на то, что ими специально подготовлена ленкомната под нашу ночёвку и соответствующий ужин. В принципе, мы ничего против не имели и нам только и оставалось, что извиниться перед полярниками. Произведя послеполётное обслуживание и тщательно зачехлив вертолёт, донельзя вымотанные, потащились в сторону «гарнизона». Понять, что тот представляет из себя, было совершенно невозможно. Всё оказалось занесённым снегом так, что из под него торчали лишь трубы дымоходов и наполовину откопанные от снега оконные проёмы. В наше распоряжение действительно была отдана вся ленинская комната, со всей положенной ей атрибутикой. Тут же стоял и накрытый стол, готовый к дружескому застолью, за который мы и были торжественно приглашены. Посиделки продолжались до позднего часа. Тем для разговоров было предостаточно, как и алкоголя, невесть откуда взявшегося в таком количестве. Когда нас пригласили пострелять из ЗПУ по бочкам с бензином, то мы поняли, что нужно как-то закругляться. Хотя военные были на пике веселья. Но, к их чести они не стали настаивать на своем предложении и оставили нас в покое. Чему мы были несказанно рады. Койка нашего штурмана оказалась вторым ярусом прямо напротив большой  политической карты. Укладываясь спать он нас здорово развеселил: — Впервые в жизни буду спать так, что голова в Африке, а задница в СССР… Наутро все проснулись с головной болью и откровенным синдромом похмелья. Конечно, ни о каких полётах даже и речи не могло быть. Но, наш командир решил сдержать слово и покатать вояк, а заодно перелететь поближе к расположению полярной станции. Так и сделали, а заодно и отбрыкались от настырных, но радушных хозяев ЗПУ и бочек с бензином…

Аэропорт «Нагурская», ценная карта, Немецкая бухта.

Про Нагурскую я много раз слышал на Диксоне. Как я уже говорил, это был приписной аэропорт Диксона. Фантазии мои несколько остепенились, и по честности, в Нагурской я уже не ожидал увидеть чего-то  необычного. Однако, увиденное несколько меня озадачило. Точнее – не увиденное… Я не увидел ровным счетом ничего, кроме названия. Метрах в трёхстах от полярной станции торчал задратый хвостом вверх ИЛ-14. Никакой разметки, никаких огней, никаких локаторов. Никой аэропортовской атрибутики. Снежное поле и торчащий из него разбитый Ил. Хотя, как выяснилось, один из двух домов объединяемых поляркой, всё же принадлежал аэропорту. Дома были одинаковыми. Добротные, тёплые, двухэтажные срубы. Хотя нет. Немного не так. Таковым, пожалуй, был дом полярников. Их было шесть человек, в том числе и одна женщина, жена начальника полярки. К нашему огромному удивлению весь персонал аэропрорта был представлен одной  единственной женщиной – Людмилой Петровной. Как выяснилось, в аэропорту она была диспетчером, а так как аэропорт прекратил своё существование, то её миссия сводилась к присмотру за аэропортовским имуществом и провиантом, которого оставалось примерно на два года. В былые времена штатное расписание аэропорта включало в себя диспетчера, авиатехника-механика, синоптика и радиста. Но это было когда-то. Сейчас же оставалась только Петровна. Как мы поняли, она была в полном раздрае с полярниками. Несмотря на свой 53-летний возраст, выглядела она не дурно. Думайте что хотите, но присутствие незамужней женщины, да ещё и со своей  жилплощадью, внесёт смуту в любой коллектив самых брутальных мужиков, особенно в этих, забытых Богом широтах. Был у Петровны ещё один козырь, ни сравнимый ни с какими другими. Приличный запас спиртного, оставшегося в провианте закрытого аэропорта. Сколько именно его у неё было, я не знаю, но по данным разведки, довольно много. Естественно, в первый же вечер вновь была организована очередная, приличная пьянка, правда уже на территории полярной станции. Был преподан шикарный ужин с фирменным коктейлем под кодовым названием «Шоколадка». Это была смесь коньяка и питьевого спирта. Дрянь, конечно, но на чистый коньяк Петровну расколоть не получилось. В принципе, все остались более, чем довольны. Далее начались размеренные будни, чередующиеся нелетной погодой и редкими вылетами на острова Хейса, Гремм Белл и Рудольфа. Утром мы готовили вертолёт, вечером встречали его обратно. Иногда летали с бортом, но на день предпочитали оставаться в Нагурской, потому как особого смысла сопровождать борт на кратковременных стоянках не было. Зато в Нагурской мы «оттопыривались» по полной… Мы полностью могли посвятить себя «ничегонеделанью». Прекрасная кухня, великолепная библиотека и такая же чудесная фильмотека, в основе которой были комедийные и приключенческие фильмы. А если учесть, что мы быстро нашли общий язык с Петровной, и раскрутить её на «шоколадку» не составляло особого труда, то вопрос вставал сам собой — что ж  вам ещё нужно?! Особенно мне понравилась атмосфера кают-компании на этой полярке. Как нигде. Всё было как-то особенно по-домашнему, тепло и уютно. Зачастую время коротали в тихих интеллигентных беседах с полярниками, которые очень гордились своей станцией и любили рассказывать про свою работу на ЗФИ. В это время я здорово продвинулся в изучении телеграфной азбуки и зачастую уходил в радиорубку, где общался с радистами-метеорологами, наблюдая за их работой. Мне удалось сыскать среди них определенное уважение, когда они увидели, что мне не чужда морзянка, и что я предпочитаю их общество вечерним возлиянием поголовного большинства нашего экипажа. В свою очередь я рассказывал им про радиолюбительство, DX-ов, контесты, и, как мне кажется, реально заинтересовал их этой темой. Дни тянулись хоть и монотонные, но не утомительные. Как-то в разговоре с полярниками они обмолвились, что на старой полярке ещё есть куча кинолент, и у них всё не доходят руки откопать их из под снега. Это нас заинтересовало, так как все интересные фильмы были уже нами пересмотрены. Мы выяснили, что тот дом, в котором мы находились, это не что иное, как новая полярная станция. А старая находится рядом, к нашему большому удивлению. Мы вначале даже не совсем поверили в это, пока снарядив экспедицию, не обнаружили её, буквально в двух шагах от нашего домика. Объяснялось это тем, что небольшая постройка была почти по самую крышу заметена снегом, из которого торчали одни трубы. Входная дверь действительно была завалена под самый верх. Мы сразу прикинули, что придётся перекидать не один куб снега, чтоб проникнуть внутрь станции. Несведущему человеку эта операция может показаться сущим пустяком, если не принимать во внимание разность между снегом арктическим и снегом средних широт. Тут, пожалуй, нужно дать некоторое пояснение. Снег в центральной Арктике дело не шуточное. Постоянные штормовые ветра, в 20 — 25 метров в секунду тут не редки, причём, дуть может как в пасмурный, так и в ясный день. И, если в пасмурный день, за счёт повышенной влажности снег обретает более-менее всем известную фракцию, то в ясные и морозные дни, ветер подымает низовую метель, подхватывая снег с поверхности льда и превращая его в дисперсную пыль. Эта снежная пыль обладает поразительными способностями проникать во все дыры и щели. Имея такой доступ к какому-либо пустотелому объему, она незамедлительно заполняет его доверху. Причём, плотность такого заполнения можно сравнить с алебастром или гипсом. На открытой поверхности, под действием сил природы этот снег утрамбовывается так, что ещё не всякой лопатой можно с ним справиться. И зачастую на помощь лопатам приходят пилы и ножовки. Так было и в нашем случае. Лишь одно нас немного радовало, это то, что все наружные двери в Арктике открываются во внутрь. И нашей задачей было откопать вход хотя бы до половины, чтоб добраться до дверной ручки с замком. Когда дело было сделано, вход расчищен и двери наконец-то открыты, то всем нам стало немного не по себе. Тогда, конечно, мы ещё не были знакомы с ужастиками видеопроката, где в центре сюжета фигурировали всякие монстры из ледяных пещер. Но то, с чем мы столкнулись на заброшенной станции, ввергло нас в состояние реального ужаса. Ничего не подозревая, будучи в прекрасном расположении духа от успешно проделанной титанической работы, мы ввалились в сени полярки. Освещения в ней естественно не было, и в свете слабого фонарика мы оказались в каком-то фантастическом мире. Все стены были одеты в толстую шубу изморози, сверкавшую в прыгающем луче фонарика. Какой-то неестественный холод повеял из глубины помещения, и всем нам стало как-то не по себе. Тут и там валялись разбросанные вещи, книги, журналы, фотографии. Всё тоже было покрыто толстенным слоем инея. Я поначалу не понял, почему вся эта обстановка наводила какой-то инстинктивный ужас. Вероятно, причиной этому было отсутствие каких-либо признаков жизни. Вид какой-то первозданности и опустошённости. Мы все молчали, озираясь по сторонам. Всем было явно не по себе. И, если ещё пять минут назад у нас было определённое желание пошататься по брошенной полярке, то сейчас от этого желания не осталось даже воспоминаний. Наша троица, не задерживаясь, прошмыгнула в подсобку, о которой нам рассказали полярники, где обнаружила целый стеллаж с коробками кинолент. О том, чтоб рассмотреть надписи на них и выбрать самое интересное, речи не стояло. Мы ухватили столько, сколько могли утащить, и быстро вернулись к входу. И чем дольше мы находились внутри, тем ужаснее казалось нам то пространство, которое оставалось за нашими спинами. Выскочив наружу, мы захлопнули дверь и с облегчением перевели дух. На полярку возвращались молча, и у меня стрельнула мысль, а почему никто из полярников не пошел с нами? И хотя впоследствии мы делали ещё пару вылазок за фильмами, но полярники так и не разделили с нами эти походы. Вознаграждением за эти стрёмные вылазки стали незабвенные кинокомедии Леонида Гайдая, наиболее любимые на всех советских полярках.

              В один из дней, зайдя в кают-компанию, я увидел одного из полярников за интересным занятием. Он от руки перерисовывал на кальку карту ЗФИ, пятикилометровку. Так как народ на станции был довольно общительным, то я не постеснялся подсесть к нему поближе и поинтересовался, что это за карта. Похоже, что ему это только и было нужно, ибо он тут же оторвался от работы и начал мне показывать на карте места, представлявшие историческую ценность. Места экспедиционных складов, могилы экспедиционеров, хижина Нансена, лагерь Уэльмана и так далее и тому подобное. Много интересного он рассказал и о Земле Александры, на которой располагалась полярная станция Нагурская. Тут меня заинтересовал тот факт, что западная часть острова и по сей день закрыта для посещения из-за минных полей, поставленных гитлеровцами во время Великой Отечественной Войны. Тогда я и понятия не имел об операции «Кладоискатель», проводимой нацистской Германией и думать не думал, что Нагурская была в эпицентре тех событий. Самой станции в те времена тут не было, зато прилегающие территории были лакомым кусочком для немцев, в плане оборудования секретных метеорологических станций. Объяснялось это тем, воздушные фронты, формируемые арктическими циклонами и антициклонами центральной Арктики, определяла погоду над Баренцевым морем, через которое шли союзнические конвои. Знание погодных условий позволяли более точно планировать морские операции и той и другой стороне. Поэтому за эти, арктические территории шла постоянная война. Но большее удивление у меня вызвали не секретные метеостанции на ЗФИ, а тот факт, что в непосредственной близости от полярки находилась секретная немецкая база подводных лодок. И самым поразительным фактом оказалось то, что эта немецкая база была обнаружена советскими полярными летчиками  только в 1956 году. Разумеется, я тут же кинулся к рисуемой им карте, однако на ней никаких отметок в этом плане не было. На моё: — Так где же она тут? , полярник лишь улыбнулся, и как-то неопределенно пояснил, что находится она за ледником, который нужно объезжать вокруг на вездеходе. В этом, якобы и вся трудность её достижения. Через ледник гораздо ближе, но его льды крайне коварны своими трещинами. Конечно же, меня эта база заинтересовала, и я стал выпытывать у полярников, что же это такое. Разумеется, моя буйная фантазия нарисовала мне какие-то гигантские доки-бункеры, блиндажи и зенитки… Но, как оказалось, со слов полярников, ничего подобного там нет. Какие-то  бетонные развалины, остатки приземистых строений, что-то подобие траншей и ДОТов. Якобы, есть там что-то под землей, но они туда не суются из-за боязни минирования. — А что там можно найти? — Ну, пуговицы, гильзы, что-то из бытовой утвари. А если повезет, то и штык-нож.  О? Это уже интересно. — А как туда попасть? — не унимался я. — Ну, вот в воскресенье и съездим, мы сами там давненько  были, — обнадежили меня полярники. Я стал ждать этого момента, потихоньку заражая идеей других членов экипажа. Дело дошло до того, что чем ближе приближался день экскурсии, тем больше становилось желающих в ней участвовать. И, к воскресенью уже вся полярка жила предвкушением интересного дня. В день «икс» с самого утра мы занялись сборами и уже обсуждали план поездки, когда в комнату вошел Ремеров и этак спокойненько  обрушил все наши планы: — Всё ребятки, отбой по экскурсии. Всем готовиться к вылету, через сорок минут – колёса в воздух! Ё-маё… Вот это облом… В принципе, мы были как бы и рады, что наконец-то сменим обстановку и посетим новые места Земли Франца Иосифа. А Нагурскую, за её уют, и душевный комфорт мы так и прозвали, Нагурия – страна чудес. Жалко, конечно, что наше путешествие в немецкую бухту не состоялось, но на тот момент все мы были уверены, что ещё не один раз побываем в Нагурской и наша экскурсия непременно состоится. Но, забегая наперёд, скажу, встреча так и не состоялась. Больше в Нагурской мы никогда не засиживались. Прилетали, забирали груз, высаживали людей и улетали. Да и в суете этих налётов мы как-то и не вспоминали про бухту и её тайны. Вот «шоколадку» вспоминали. А про бухту – нет… С появлением Интернета я стал внимательно отслеживать информацию на эту тему, и что удивительно, что уже почти 20 лет одни и те же персоны, в разных СМИ муссируют этот вопрос, жуя одни и те же факты, усердно мешая Божий дар с яичницей. Сами они там, разумеется, не были, вся информация с чужих слов. Фотографий – ни одной, место расположения не раскрывается. В бухте Нагурской, якобы она и находится, эта секретная база. Но ни на одной карте такой бухты нет. Так что, тайна тщательно скрывается, принося  доход  этим диванным трепачам-исследователям.

о.Хейса, полярная обсерватория им. Кренкеля

Ну, а мы, снова в воздух! На этот раз, наш курс в центр архипелага, на остров Хейса. Я давно хотел там побывать, так как знал, что на этом острове расположена международная полярная обсерватория. А главным её достоинством является запуск ракет в стратосферу. Это, конечно же, было интересно. Маршрут опять пролегал между большими и малыми столообразными островами. Как тут можно ориентироваться, не понимаю. На подходе к острову заметили на его рейде какое-то большое судно, вмерзшее в лед. Сделав над ним пару широких кругов, пошли на посадку. Оказалось, что это ледокол «Красин», стоящий на мёртвом якоре, возле острова. Вместе с большой группой встречающих нас полярников оказались и представители экипажа ледокола. Как уже стало обычным, нас стали тянуть в разные стороны. Красинцы к себе, полярники к себе. Мне лично, импонировал ледокол. Ещё бы! «Красин» это легенда Арктики. Вспомните хотя бы фильм «Красная палатка», где «Красин» спасает экспедицию Нобиле, потерпевшую катастрофу, недалеко от Шпицбергена. Однако всё же полярники оказались похитрее и знали, чем нас соблазнить. Конечно же, хорошей баней! Мы с удовольствием приняли приглашение, тем более, что последние с заговорщицким видом пообещали расселить нас во французском домике. Наше воображение опять сыграло с нами злую шутку, нарисовав в наших умах что-то заграничное, комфортное и уютное. Мы согласились. Баня, если честно, оказалась весьма посредственной, а домик-коттедж скорее был не французским, а финским. И представлял собой каркасно-щитовой дом, так в простонародье и звавшимся – «финский домик». Здесь таких домиков было несколько, и как нам объяснили, в этом до нас жили французы. Поэтому и французский. В доме было заметно прохладно, так сказать, на грани нормального проживания. Недалеко от домика я обнаружил полуразрушенную, трёхэлементную антенну Яги, торчащую на скривленной мачте, да ещё и с трапами. На мой поверхностный взор её вполне можно было восстановить, и я уже начал было прикидывать, а не «слямзить» ли её при отлете? Кому она тут нужна?! Однако толком выяснить ничего не удалось, а брать грех на душу не хотелось. Кабеля не было, поэтому и не было  ясным,  из какого именно домика  работали. Возможно, антенна простояла тут уже не один год, а так как народ на станции меняется постоянно, то и следы её хозяев где-то затерялись. Походил я вокруг неё, да и отложил эту операцию до лучших времён. Все таки, не гоже в первый же прилет заниматься мародерством. Сама станция оказалась довольно большой. По моим прикидкам, численность её была человек в двести. Это была самая большая полярка, на которой мне довелось побывать. Нас угораздило прилететь накануне какой-то юбилейной даты, и в связи с этим, после обеда полярники устроили что-то нечто концерта художественной самодеятельности. С песнями, стихами и танцами. Столовая была довольно большой, а кухня больше похожей на общепитовскую, с выдачей — амбразурой. На привычный камбуз, совмещённый по обычаю, с кают-компанией, характерный для полярных станций, не было ничего похожего. Ракеты пускали только по средам. И тут нам не повезло, потому как прилетели мы в четверг. Тем не менее, я добросовестно расспросил кого-то из полярников, как осуществляется сей процесс. Все оказалось достаточно просто. В отведённый час на полярке раздается предупредительный сигнал, и всякое перемещение по территории прекращается. Метеорологическая ракета, установленная в специальную установку, выстреливается почти вертикально, на высоту нескольких десятков километров. А затем, её остатки, с установленной аппаратурой, подбираются специальной командой. Всё как-то слишком буднично, но всё равно, посмотреть бы хотелось. Хотелось бы побывать и на «Красине», причем моряки приглашали нас неоднократно. Особенно мне хотелось посмотреть радиохозяйство этого ледокола. Ну и подняться на его борт тоже было своеобразной честью для любого арктиканца. Но, нашим желаниям противостояли интенсивные полёты, практически целыми днями. За день мы выматывались так, что после прилёта, быстренько обслужив вертушку, ужинали и шли отдыхать в свой домик. Благо, нам поставили отдельный телевизор, с двумя или тремя программами, что было уже хорошо. Тут уже не было тех пьянок и гулянок, как в Нагурии. Меня лично это устраивало. Остальных, по-моему, тоже. На Хейса мы работали дня три-четыре. Здесь всё было уже более однообразно. Впечатление произвели красивые айсберги вокруг острова и круглое озеро с пресной водой, вокруг которого и расположилась станция. Её многочисленность как-то не располагала к душевному покою, и когда мы узнали от командира, что наша миссия на ЗФИ завершена, то даже немного обрадовались, считая, что очередное свидание с этим архипелагом состоится довольно скоро. В принципе, так оно и получилось, но все последующие командировки были довольно краткосрочны. По принципу – галопом по Европам.  Курс  —  Северная земля, аэропорт Средний!

Аэропорт Средний, остров Уединения.

Если Нагурская была более-менее тёмным пятном для нашей молодой авиаэскадрильи, то Средний был всегда на слуху. Аэропорт Средний. Назывался он так потому, что он был расположен на одноимённом островке, в архипелаге Седова, который в свою очередь, находился в более крупном архипелаге Северная Земля. Про Средний я узнал почти сразу по приезду на Диксон. Точнее, при вселении в наше, аэропортовское общежитие. Жил там такой Саня Шатров. Он закончил какое-то авиаучилище с красным дипломом, и в его комнате была здоровенная полка, уставленная всякой авиационной литературой. Саня был авиатехником – механиком, и работал в бригаде тяжелого регламента. Она так сокращённо и называлась – БТР. И работали они не как мы, посменно, сутками, а как белые люди, с 9 до 18 часов, причем, с обеденным перерывом. Поначалу этот БТР вызывал у меня некоторые опасения в плане реально тяжёлого физического труда. На деле всё оказалось проще. Технари народ смекалистый, поэтому их уголок, уголок бригады тяжёлого регламента был оборудован более-менее уютно. Но это на сухопутном аэродроме. На ледовом же им отводилась крайняя стоянка, где они копошились под открытым небом, используя мощные передвижные печки. Саня был охотлив до рассказов, и как-то мы случайно зацепили тему училищной войсковой практики. После второго курса всех нас, летом, на два месяца распихивали по строевым частям. Там мы проходили общевойсковую подготовку, торжественно принимали присягу, а главное, стажировались на реальных полетах, проводимых в этих частях. Лично мне повезло проходить стажировку на самолётах Ил-76 в Витебске. В той самой части, в которой снимался фильм «В зоне особого внимания». Не знаю, в какой части проходил стажировку Сашка, но самолеты там были М3 и М4. Это мясищевские монстры стратегической авиации, крупнее которых ни в советские времена, ни после не было. Вдохновлённый этими воспоминаниями Сашка и обмолвился, что именно Средний до недавнего был аэродромом подскока, в стратегических планах нашей советской авиации. Полосища там, километра в три, не меньше… Вот, у меня на корочке и отложилось что-то грандиозное и могучее. На Средний наших технарей посылали довольно часто, даже когда были только ледовые ИЛ-14. Но, опять же, только механиков. РЭСОС-ников – никогда. Мы были в страшном дефиците. И вот теперь, мы всей нашей командой направляемся на Средний. Здорово! Усталость уже порядочно  накопилась у всех, к тому же у лётчиков подходила к концу продлённая санитарная норма в 80 часов. Поэтому, на Среднем мы не должны были особо засидеться. Так оно и получилось. Долетели нормально, по дороге заглянув на остров Ушакова, на котором работала небольшая полярная станция. Даже движки не глушили, быстро выгрузили какие-то ящики, переданные с Хейса, и вновь поднялись в воздух. Все мы были в преддверии очередного свидания с чем-то таинственным и незнакомым. Нас ждал большой архипелаг – Северная Земля. К моему великому разочарованию, Средний оказался островком, едва заметным с воздуха. А вместо ожидаемого огромного аэродрома, мы увидели очередной пшик… Хотя, различие с Нагурской было на лицо. Во-первых, тут было два балка инженерной авиационной службы. Причём один, очень и очень импозантный, легко узнаваемый по советским фильмам о героических полярниках. Голубого цвета, с дверью больше похожей на овальный люк с иллюминатором, и большими белыми буквами над входом – ИАС. Удивляться оставалось только тому, как это за столько лет не нашлось доморощенного художника, изобразившего на нём какого-нибудь полярного медведя или, на худой конец — пингвина. На деле, этот балок оказался всего лишь складом всякого авиационного хлама, в основном не представлявшего никакой ценности. Правда, об этом я узнал несколько позднее. Второй балок был обитаем и в нём тёрлись в основном техники и бортмеханики. Во-вторых, на аэродроме был настоящий АДП — основная достопримечательность Среднего. Натуральный авиационный диспетчерский пункт, со всеми положенными аэропорту атрибутами. Тут торчали антенны, крутились анемометры, измерявшие силу ветра, тут был настоящий, важный диспетчер и настоящий радист, а главное — привычная толкотня лётной братии, придающая определённый романтизм этому захолустью. В общем, всё как положено. В качестве подтверждения рассказов Сашки Шатрова кругом были разбросаны большие стремянки и лесенки, явно предназначенные для обслуживания крупной техники. Аэродром был примерно в километре от самого посёлка, в котором мы увидели целый ряд всевозможного ржавого спецавтотранспорта. Были тут и здоровенные бензовозы, источники аэродромного питания, так называемые АПА, снегоуборщики и прочее, прочее, прочее. Кстати, снегоуборщики в Арктике почему-то называют «снога»… Вся эта техника была наполовину разобрана, и представляла собой жалкое зрелище.  Больше похоже на растащенное и разворованное, но кому ж тут воровать?! По большому, всем все пох… В разговорах выяснилось, что конечно же, последний бомбер сюда залетал ещё при царе Горохе, и реальных тому свидетелей уже не осталось. А полоса, как бы  действительно в три, а то и более километров, и представляет собой утрамбованную косу из морской гальки. Вероятно, полоса была сезонной, и более вероятно, использовалась только в зимнее время. Вполне возможно, что аэродром этот был более потенциальным, чем реальным. Вероятно, было сделано несколько героических технических посадок, далее – доложено верхнему руководству о возможности потенциального использования данного аэродрома на крайний случай, ну и для того случая и завезена техника, оборудование и несколько человек технической службы. Но всё это было в прошлом. Лично я как-то сомневаюсь в более-менее реальном использовании данного аэродрома. Для дозаправки с бомбами не будешь же на него садиться? А содержать на острове арсенал вооружения просто нереально. Да и сколько там можно было уместить таких монстров, как М3? Два — три? Не больше. В общем, как говорится, вопрос исследовательский. О Среднем я расскажу ещё отдельно, ибо через пару лет меня занесло сюда на время высокоширотной экспедиции. Ещё та эпопея. Работы на Среднем оказалось не много. Свозили какую-то науку в Северный ледовитый океан, свозили геологов на один из островов Северной Земли, сгоняли на острова Визе и Ушакова, где тоже работали небольшие полярные станции. Такие же кратковременные стоянки, без охов и ахов. На этом наша работа на Северной Земле и закончилась, а мы получили долгожданную  радиодепешу с разрешением возврата на Диксон.

Путь на базу лежал через маленький остров Уединения. Если б я только знал, что на этом островке, на полярке, работал брат-радиолюбитель Виктор Гладышев, UA0BBG, то я б, наверное, пешком бы отправился на него. Однако я даже себе представить не мог такого, а посему, мы подсели там всего лишь на дозаправку, и к своему стыду отказавшись от гостеприимного обеда, рванули на Диксон. А совсем скоро со мной случился вот такой казус, связанный с этим островком. В марте 1982 года, мы получили задание вылететь на остров Средний, что в архипелаге Седова на Северной Земле. Это было началом Выскоширотной экспедиции, ВШЭ – 82. Предчувствуя длительную командировку, я прихватил с собой свой любимый, безотказный UW3DI-2, полагая с его помощью скоротать вынужденное, по причине нелётной погоды, безделье. Тогда, разумеется, не было такой шумихи насчёт всяческих NEW ONE, тем паче на оформление каких-то дробей, спецпозывных и прочей атрибутики, времени попросту не хватало. Никто не считал себя героем и не рвался стать первооткрывателем эфира с того или иного острова. Прибыв на Средний и уладив все формальности по съёму койко-места и постановки на довольствие, каждый занялся своими делами. Кто чем, а мне не терпелось удостовериться, насколько безболезненным прошёл четырёхчасовой перелёт на трясучей вертушке для моего трансивера. Отужинав, весь экипаж отправился в кают-компанию на просмотр кинушки, я же, воспользовавшись моментом, достал свой UW3DI и водрузил его на стол с целью осмотра. На время проведения ВШЭ эта полярка превращалась в арктический перекрёсток и была довольно многолюдной. Нашу команду разместили в маленькой комнатушке, где стояли в два яруса восемь металлических кроватей. Антенны, разумеется, никакой у меня не было. Пока. Собственно, если бы и была, то просунуть фидер в окно, напрочь заваленное снегом, было бы просто нереально. Но на тот момент для меня это было не главное, ибо работать в эфире я пока не собирался, а удостовериться в исправности аппарата, должно было хватить любого куска провода. Таковой кусок в моём хозяйстве нашёлся, и, не придумав ничего лучшего, я зацепил его за ближний край кроватей. Включаю трансивер. Лампёшки светятся, шумы есть, вроде всё без патологии… До сих пор недоумеваю, каким образом переключатель диапазонов оказался в положении «три с полтиной»?! Дело в том, что, будучи на Диксоне я практически не включал этот диапазон, т.к. все мои попытки кого-либо на нём дозваться на немудрёный «Лонг Дрот» были безрезультатны. Тем не менее, переключатель стоял именно в этом положении. Видимо, кто-то из экипажа удовлетворил свое любопытство, втихаря пощёлкав галетником. Крутанув верньер, я буквально вздрогнул от неожиданности, услышав громкий сигнал неизвестной станции. Второго корреспондента я не слышал, но по теме разговора понял, что связь ведётся между двумя полярками. Не веря своим ушам, надеясь разве что на чудо, кручу пи-контур своего трансивера. И неонка бодро подтверждает наличие резонанса в моей кровати! Хватаюсь за микрофон и ору что есть мочи, миленькие, я здесь! И, чудо происходит! Мне отвечает Виктор, UA0BBG c полярной станции острова Уединения! Это километров 350 от Среднего. Слышит он меня довольно уверенно, поэтому факт моей работы на кровать, вероятно, вызывает у него сомнение. Ну а чё тут удивительного, все же два яруса… Конечно же, все мы были очень рады встрече. Сейчас я уже не помню, кто был у него на связи, не то мыс Желания, не то остров Хейса. Но все мы тогда здорово повеселились… Наболтались от души, попрощались, договорившись о будущих трафиках. И, в этот момент в комнату заваливается весь экипаж. Увидев меня за микрофоном, следует иронический выговор: «Ах, вот кто нам киневич смотреть мешал !!!» Оказывается, мой передатчик давал такую наводку на кинап (киноаппаратуру), что просмотр кинофильма был на грани провала… Весть о чудаковатом радиолюбителе быстро облетела окрестности Среднего, ну а мне, дабы не нервировать публику, ничего не оставалось, как перебазироваться на аэродром и развернуть свой шек в одном из его балков. В память о ВШЭ-82 на Среднем остались два моих квадрата на 10-ку, собранные из подручного материала и давшие возможность душевно поработать в арктическом эфире. Вероятно, и по сей день, её обломки валяются на заброшенном аэродроме острова Средний.

Вот, так прошло моё боевое крещение Северной землей и Землей Франца Иосифа. Хорошо, конечно, что матчасть работала исправно и не доставляла нам никаких хлопот. Это дало мне возможность целиком отдастся безмятежному созерцанию местных красот и общению с аборигенами полярных станций. Народ был разношёрстным, но в деле чувствовался какой-то мощный стержень, на котором всё держалось. Дисциплина это одно, но было и ещё что-то. Несколько лет назад мне в руки попал фотоотчет инспекторской проверки полярных станций, относящихся к Северо-Западному управлению по гидрометеорологии. То, что я увидел, никак не укладывалось в моей голове. Аппаратура связи, как во времена Чкалова. Старые, примитивнейшие, маломощные приемопередатчики, типа «Полоса», с ГУ-29-й на выходе. А где же Айкомы?! Где пакетная связь? Где «Гонец», тудыть его мать! Нету! Ничего этого нету. Когда разговаривал на эту тему с гидрометовцами, они только улыбались. Криво… Но не это поразило. Сам быт полярников меня просто шокировал. Замызганные сами, замызганные покосившиеся строения самих полярок. Всё ржавое, раздолбанное, неухоженное. Островные ТДС-ки (труднодоступные станции) ещё более-менее, но береговые – просто хлам. Не знаю. Возможно на них «положили» из-за не перспективности, вот они и доживают свои последние годы. Но в наши времена, всё было иначе. Полярники гордились своими станциями, между которыми было какое-то негласное соперничество. Диксонский гидромет всегда был на высоте. Про другие Управления судить не берусь.

Полярная станция «остров Виктория» 1980 — 1982 год.

(Воспоминания Сергея Персикова)

Отпуск прошёл весьма быстро и 3-4 месяца лета промелькнули, как один день. После прилёта со станции, 2 недели провели с женой дома, для акклиматизации, а также для многочисленных встреч с родными и знакомыми. Потом отдыхали на побережье Чёрного моря, в Абхазии, Аджарии и России. Всё хорошее заканчивается быстро, вот и снова нужно собирать чемоданы. Я полетел первый, так как жена ещё не получила разрешение на въезд в погранзону. Снова лечу по маршруту Внуково-Норильск. В Норильске повезло с погодой. Ждал рейса на Диксон всего сутки. Диксон встретил хорошей погодой. Я вдыхал чистейший воздух полной грудью. Дошёл до Папанина 3. Оформился в общежитии и пошёл в отдел кадров — узнать куда на этот раз меня с женой направят. Серебровская сказала, что мы едем работать на остров Виктория и предупредила, что добраться туда будет не легко. Я вышёл в коридор и перекурил это дело. Да, за время отпуска я закурил. Курил немного, по 2 — 3 сигареты в день. В общежитии, как всегда, «погуляли» с полярниками. В веселом расположении духа, играли в домино на «кукареку». Комендант Афиногенова сделала замечание за то, что громко себя ведём и мешаем постоянно живущим полярникам на 2 этаже. Через неделю прилетела моя жена и буквально через 2 недели нас на ИЛ-14 направили на остров Хейса, в обсерваторию имени Кренкеля. Нас было 3 человека и разместили нас в самолёте на места гидрологов. Обогрев отсутствовал, а мы были одеты не совсем по-зимнему. Через полчаса чувствуем — замерзаем. Согреваться решили спиртом, но ни воды, ни закуски с собой не было. Пили по чуть-чуть. Хмель не забирал. За разговорами 2 — 3 часа пролетели быстро. На Кренкеля подъехала машина и нас привезли в дом, недалеко от камбуза. Потихоньку стали оттаивать и шевелиться ноги и руки, а в тепле хмель начал действовать и нас развезло.

Заняться было нечем. Я решил отремонтировать соседям валенки, так как валенки по камням быстро протираются и теряют форму. Брал капроновый чулок, поджигал его и капал горящей пластмассой на валенок и приклеивал к нему новую подошву. Получалось крепкое соединение. Познакомились с обсерваторией. Первым делом пошли на камбуз. Сразу же, при входе, натолкнулись на чучело белого медведя. Говорят, это был когда-то маленький медвежонок, и звали его Маша. Собаки и люди привыкли к медвежонку, но Маша быстро выросла. Стала вороватой и утаскивала у полярников всё, что плохо лежало. Никто не обижался. Но медведь есть медведь и его игры не всем полярникам пришлись по душе. Да и полярной ночью Машка людей пугала — попробуй отличи ее от дикого медведя. Однажды на женщину напал именно дикий медведь и женщина погибла. Тогда приняли решение убить медведя-людоеда, а заодно и Машку. Её шкура некоторое время лежала на чердаке, но нашёлся умелец, Соловьев, который сделал из шкуры чучело медведя. Чучело сделано отлично. Открывая входную дверь в камбуз и увидев в 3 — 4 метрах от себя медведя, некоторое время находишься шоке.

Обсерватория имени Кренкеля.

Обсерватория расположена вокруг озера Космического. Озеро круглое, может поэтому его так и назвали. Питьевая вода в дома поступала из озера. Я первым делом сходил на радиоузел. Познакомился с радистами — Иконниковыми Сашей и Людмилой, Витей Николаевым и Юлей Чураковой. С Сашей Иконниковым мы учились на Курсах полярных работников. ЦАО регулярно пускали ракеты по зондированию атмосферы. Мы выходили смотреть это эффектное зрелище. Особенно красочны пуски полярной ночью. В ЦАО я ходил на экскурсию. Мне показывали ракеты, заряды к ним и передающую аппаратуру. Заряды стояли открытые и мне посоветовали воздержаться от курения. Я аж вспотел, так как стоял с зажжённой сигаретой в полуметре от заряда для ракеты. Ждать и догонять, как говорится, тоска зелёная. Тем более нам сказали, что ближайший борт на Викторию будет весной. Начальником обсерватории Э.Т.Кренкеля был Семенцов. Он собирался в отпуск и заместителем оставался Брысин В.И., который предложил мне и моей супруге устроиться на временную работу. Мне предложили работу радиотехника, а Лене повара. Я сразу же согласился, а жена, Елена Алексеевна, не хотела трудиться. Пришлось провести с ней воспитательную работу, после чего она согласилась, тем более, что выбора у неё не было. Провели инструктаж по технике безопасности, выдали спецодежду, и мы приступили к выполнению своих обязанностей. Я хотел работать радистом, но мне сразу же поручили подключить новый видеомагнитофон к чёрно-белому телевизору. Повозившись 2 дня, видак подключил. Видеомагнитофон был огромный, но без кассет. Двухметровым шнуром подключил к видаку видеокамеру, снял камерой комнату радиотехника и показал результат Брысину. Ему всё понравилось. Он сказал – чтобы не проводить с каждым инструктаж по технике безопасности, запишу его на магнитофон, включу и нехай все смотрят и слушают. Другого применения видеомагнитофону не придумали. Телевидения тогда ещё не было. Навёл порядок в радиодеталях. Проверил с помощью прибора Л1-3 (или ИЛ-14) радиолампы.

Полярная ночь была в разгаре. Света от прожекторов и ламп хватало, но в метель совсем ничего не видно. Ходить приходилось через озеро и нам всегда помогал пёс Бим. Он сопровождал до рубки и бежал обратно. Бима потом брала с собой в дорогу экспедиция «Метелица». Другая собака, по кличке Малыш, неоднократно спасала полярников от медведя. Наступил декабрь, на улице темнотища. Ребята подначивали меня справить мой день рождения, несмотря на то, что мой день рождения позже. Мотивировали тем, что начальство паспорт спрашивать не будет. В конце концов, я сдался, написал заявление и мне на складе выдали 1 бутылку спирта, 1 бутылку водки, 1 бутылку шампанского, 2 палки сухой колбасы и какие-то консервы. Погуляли хорошо. Лена испекла праздничный торт. Пришлось дополнительно выкатить на стол ещё 3 литра настойки спирта с клюквой. Утром за «клюковкой» заходили Володя Дудкин, Савенок и Володя Ненастьев. Им эти ягоды помогли.

Время летело быстро. В январе пробили новую майну для воды у радиорубки. Вода расходовалась для нужд обсерватории и бурильщиками. На Хейса велась разведка на предмет присутствия нефти и газа. Для этого у острова стоял на причале ледокол «Красин». Я однажды сходил на «Красин» на экскурсию. Удивила отделка ледокола — это бронза и ценные породы дерева. На лестницах лежали ковровые дорожки. Всё чисто и всё блестело, как в настоящем музее. Наконец, в феврале нам с Леной сообщили, чтобы готовились к отлёту. Ожидался борт на Нагурскую. Через день действительно прилетел борт и мы вылетели в Нагурскую. Прилетели ночью. Нас встретил Алик Петров. Сказал, что пока света и тепла нет. Показал нам комнату и мы, не раздеваясь, накрывшись 2 одеялами и 2 матрацами, уснули. Утром осмотрелись и сквозь изморозь увидели рисунок — на стене неизвестный художник изобразил пальмы, знойное солнце, пляж и море. При минус 20 нам стало веселее и немного теплее. На кухне нас встретила Вера Петровна Петрова. Её назначили начальником станции Нагурская, пока не велись наблюдения. Всё только начиналось. Поэтому условий для проживания не было. Алик разбирался с дизелями и трактором. Мне он показал домик диспетчеров. Удивила система обогрева домика. К батареям подключили 220 вольт и ввели два контакта в воду. Сближая контакты, вода нагревалась больше, а если воду подсолить, тот же эффект — вода нагревалась быстрее. Там же стоял аппарат для приёма карт погоды на электрохимическую бумагу. На Нагурской похоже мы тоже просидим долго. Алик рассказал, что гулять по острову Земля Александры нужно осторожно. Дело в том, что во время войны на острове пребывали фашисты и когда покидали эти места, то аэродром заминировали. Недалеко, в 2 — 3 км от станции, стояли военные ПВО. Аэродром (это другой аэродром) прекращал свою работу и осталась женщина, представитель от аэропорта. В 5 км от станции работал самолётный привод. Делать было особенно нечего, и, выбрав хорошую погоду, я пошёл посмотреть, что представляет из себя этот привод. Привод размещался в довольно-таки большом деревянном здании. Дом был засыпан снегом и войти внутрь не представлялось возможным. Вокруг здания стояли 4 мачты. На мачтах крепились Т-образные антенны. Пришлось вернуться на станцию. На следующий день пришёл к приводу с лопатой, откопал слуховое окно и проник через него в здание. Внутри было тепло. Неизвестное манит, а любопытство будоражит. Я прошёлся по чердаку и спустился в люк. Коридор привёл в зал. Посередине зала стоял нагреватель, так называемый «козел» — асбестоцементная труба диаметром 10 — 15 сантиметров, на которую навита спираль из нихрома. Вот этот нагреватель периодически включался пускателем, который управлялся ртутными термометрами с внутренними контактами. Эти контакты замыкались ртутью термометра. Это я понял после, а сначала мне эта автоматика напомнила фильм «Тайна двух океанов», где тоже всё выполнялось по определенной программе. В зале по всему периметру, на высоте 2 метров, стояли углекислотные порошковые огнетушители, и они тоже управлялись ртутными термометрами с впаянными контактами на определенную температуру. Также в зале стояли четыре огромные радиостанции Р — какие-то (название и цифры не запомнил). Рядом с каждой радиостанцией лежали толстые книги для настройки частот задающего генератора. Напряжение поступало по кабелю от ПВО. Осмотрелся, и увидел телефон — ТА-43. Попробовал позвонить, соображая, кто же ответит? На другом конце провода ответили и ничуть не удивились. Сказал — проверка связи. Ответили от ПВО. Походил кругами и обнаружил ещё 2 комнаты – одна, как я понял, для запчастей к радиостанциям (ЗИП). Ну, мне как радиотехнику, очень любопытно, что же тут есть. Не отпускало ощущение, что сейчас включится сирена и мне срочно придётся покинуть помещение во избежание неприятностей. Время подстёгивало, так как приближался ужин. Нужно было возвращаться, не то начнут беспокоиться. Ведь я ушёл в неизвестном направлении и без оружия. Обратно выбрался легко. Плотно закрыл окно и побежал на станцию, решив на следующий день продолжить обследование привода.

Праздник «Хеера» давно прошёл и солнце всё выше и выше поднималось над горизонтом. Это действительно большой полярный праздник. Каждый день на востоке наблюдаешь горизонт. Хотя все знают, что солнце неизбежно появится, но после полярной ночи его появление ждешь с нетерпением. Все полярники стараются увидеть его первыми. Для этого забираются на самое высокое место и если увидел солнце первым, то считаешься счастливым человеком. Все радуются и обнимаются. Конечно в полярных широтах первый луч солнца не всегда увидишь — то облачность, то метель. Этот луч все фотографируют, но понять, что это первый после полярной ночи или последний – понять мудрено. И только сам фотограф безошибочно скажет, где и когда он делал это фото. На Нагурской первый луч солнца появляется где-то 20 февраля. Наконец, пошли разговоры, что скоро ожидают борт и нас забросят на Викторию. Мы стали собирать вещи и готовится к отлёту. А я всё же рискнул снова пойти на дальний привод.

Шёл к приводу и думал о Яне Нагурском — это первый в мире полярный летчик, поляк. Как можно было летать в то время без навигации и приводов на фанерном самолете? Может быть именно поэтому назвали эту удалённую точку его именем? Информация о Нагурском у меня была скудная. И только позже, когда на Нагурской появились пограничники и сделали в военной части уголок, посвящённый этому прославленному летчику, я узнал о нём много нового. Быстро дошёл до привода. Когда шёл в первый раз, мне путь показался намного длиннее. На приводе по-прежнему всё работало в своем ритме — размеренно включался обогреватель. Только красная раскалённая спираль несколько беспокоила. Теперь я уже смотрел, что может мне пригодиться на Виктории. Рядом со складом — зипом, была комната для радиомехаников. Тут ничего примечательного не нашёл. Инструмент, койка и верстак с тисками. В комнате «зипа» нашёл новый датчик Морзе (ДКМ). Рассудил так — тут он никому не нужен. Не долго раздумывая, прихватил его как есть, в упаковке. Ящик оказался не маленьким и тяжёлым. Решил возвращаться, так как беспокоился, вдруг борт прилетит в моё отсутствие. Обратно идти с таким грузом было тяжко. Метров за 500 до домов выбился из сил и тут мне все стали кричать, чтобы я бросил ящик и быстрее бежал к вертолёту. Но как говорится, своя ноша не тянет, да и жалко было свой труд. Собрал все силы и всёж таки дотащил ящик до вертолёта. Всё, прощай Нагурская, Земля Александры и ЗФИ. До свидания, Вера и Алик Петровы!

Минут 30 я никак не мог отдышаться. Лена ругалась за то, что я ушёл, когда борт ожидался и переживала, что меня не могли нигде найти. Хорошо, что в вертолёте было очень шумно и я ничего толком не слышал. Через 1 — 1,5 часа полёта над сплошным льдом и кучей айсбергов, наконец появился остров Виктория. Ура, вот мы и прибыли в место назначения. Нас встретил начальник станции Борис Трофимов. Быстро разгрузились. Попрощались с кем-то и вертолёт улетел обратно. Как потом оказалось, вылетели Помазкины и Слава Поддубский.

Нас осталось четверо — Борис Трофимов начальник станции, механик Жора Третьяков и мы с Леной. Нам выдали спецодежду, показали комнату в жилом доме и Борис рассказал о наших профессиональных обязанностях. Полярная станция Виктория расположена на небольшом участке земли, вся остальная поверхность покрыта льдом. Высота купола 234 метра. В состав станции входили постройки — баня, служебный дом, механка, жилой дом, склады, скотник и метеоплощадка. Баня представляла собой прихожую, где были установлены 2 форсунки АФ-65. Одна грела парную, другая нагревала большой котёл с водой. Парную нагревали 2 обрезанных баллона из-под кислорода, набитых булыжниками. Следующая комнатка — раздевалка. Тут была лавка, 1 бочка для холодной воды и котёл с горячей водой. Парилка небольшая. Вдвоём едва помещаешься. Ввиду этого дверь в парилку сделали сдвигающуюся, как в электричке. Однажды из-за этой двери чуть было заживо не сварился. Поддал на камни водички, а из баллона так жахнуло паром, что я хотел выскочить из парилки, но дверь заклинило. Зимой парилку приходилось долго протапливать, пока изморозь вся не растает. Всё равно на уровне пола было довольно прохладно. В баню ходили раз в 10 дней. Жилой дом имеет 3 комнаты. Туалет при входе слева, неотапливаемый — 200 литровая бочка. В доме имеется душ из системы отопления и 100 литровая бочка с холодной водой. Вода с системы и из бочки смешивается, получается нормальная, тёплая вода для душа. Дом отапливается котлом КОАФ-68. Котёл расположен справа от входа в дом. Механка находится ближе к леднику, между жилым и служебным домом. По размеру намного больше жилого дома. Как входишь, сразу видишь большой зал, в конце которого установлены два дизель-генератора Ч2 на 8 — 11 квт постоянного тока. За дизелями имелся щит с множеством пронумерованных рубильников. Этими рубильниками механик переключает генератор на зарядку не задействованную аккумуляторную батарею, состоящую из щелочных аккумуляторов ТЖН-350 1,2 вольт каждая. Их в батарее около 100 штук. В других комнатах располагались слесарка и склад для запчастей. Отопления в механке нет, поэтому при сильных морозах и метелях приходилось гонять дизеля для обогрева механки. Для контроля за температурой в механке я установил датчик и провёл сигнализацию в служебный дом. Датчиком служил ртутный термометр, который я захватил с привода Нагурской. В служебном доме, при входе слева, хранилище продуктов, что выдали на кухню. Справа склад с металлическими коробками кинофильмов — фильмотека. В самом доме справа установлена плита ПКК, стол, ларь для муки (пшеничная, ржаная, пшеничная высшего сорта), 200 литровая бочка с водой, мойка и полки для посуды. Слева радиорубка, гидрометео и шкаф с оружием — Барс, Лось. Все приборы работали через преобразователи ОП-120, ПО550 и радиостанция ПСД тоже. Её питал огромный преобразователь, видимо двигатель постоянного тока крутил генератор на 2-3 киловатта. Также работал ПАРКС. На приём работали два приёмника «Волна». Сначала передавали на «дрыге», а попозже я установил датчик кода Морзе. Особенностью работы на Виктории был приём информации со Шпицбергена — Баренцбурга. Мы принимали синоптическую информацию и иногда телеграммы. Радиосвязь с Барецбуром была очень неустойчивая и приходилось постоянно переспрашивать.

Программа по метеорологии обычная, только отсутствовала снегосъёмка. Гидрология тоже сокращённая — зарисовка ледовой обстановки, измерение температуры воды, солёности и толщины льда. Футштока не было. Стол гидромет стоял тут же в радиорубке для удобства работы — собрал всю информацию, записал в книжки, закодировал и передал на Кренкеля. Дальше идёт кают-компания. Здесь мы кушаем, смотрим фильмы, играем в теннис, бильярд и тут же внушительная библиотека. Бильярд довольно-таки большой, где-то, примерно, метр на полтора. Вот, пожалуй, и всё об основных постройках. Да, отопление в служебном доме шло от ПКК. Поэтому зимой всё же в доме было прохладно.

Недалеко от служебного дома, в сторону метеоплощадки, находился склад. Склад разделён на две части. Слева спецодежда, справа продовольствие. Снаружи слад вроде бы и не большой, а внутри довольно-таки вместительный. Ну, и наконец, последняя постройка — это бывший скотник. Раньше в нём держали живность – быка и 2 – 3-х поросят. В настоящее время это склад оборудования. В скотнике до сих пор лежал комбикорм и тюки с сеном. Комбикорм пригодился для кормления собак. Мы его подмешиваем к остаткам обеда и ужина. Собак у нас три и все они белого цвета. Один кобель и две сучки.

Солнце перестало заходить за горизонт. Наступил полярный день. Уже давно прилетели пуночки, вестники весны. Собаки подняли лай, за то, что птички посягнули на святое — их тазик с кормом. Теперь собаки лежали возле еды и охраняли её от птиц. Если пуночка решалась подлететь к корму, то собаки гонялись за ней до изнеможения. Борис собрал нас всех на заготовку льда. Перед служебным домом сделан настил, где хранился, заготовленный с осени лёд. К весне лёд закончился и надо было нарубить нового. Выбрали айсберг поближе к станции и начали пешнями разбивать его на куски. У меня поначалу ничего не выходило. Много сил тратилось без толку. Борис подсказал, что нужно долго и упорно бить в одну точку. Действительно, по его методу от айсберга стали отваливаться крупные куски чистого, голубого льда. Большие куски ещё раз размельчил, чтобы легче входили 200 литровую бочку, и повёз их на «пене» (санки из листового железа) к настилу. Так мы провозились почти весь день, пока не загрузили полностью настил. Потом я осмотрелся, нашёл айсберг повыше и пригласил жену покататься с горки. Немного покатались, пофоткались и погода испортилась. Пришлось бежать на станцию. Только на Виктории мы использовали лёд для заготовки воды. На других станциях пилили снег. Оказалось, очень удобно. С плотного куска льда получается намного больше воды, чем из мягкого снега.

Солнце будоражит и тянет куда-нибудь пойти, осмотреть окрестности. Собаки и те убегают по весне, и пропадают по 2 — 3 дня. Делая обзор ледовой обстановки, иногда видел остров Белый и очень хотелось туда сходить. До острова где-то 70 км и добраться туда по торосам не реально. Поэтому для начала решил обойти свой остров по периметру. Обошёл за 3 часа. Ничего примечательного, кругом один лёд. На складе обнаружил лыжи, широкие какие-то, на вид очень древние. Решил скатиться с купола, но лыжи без смазки по зернистому снегу не скользили. Вытащил супругу на горку. Придумал кататься на тазиках. Получилась потеха – разгоняешься хорошо и быстро, но и падаешь тоже. На этом я не упокоился. Нашёл крутой, обрывистый склон с застругами из снега. Взял карабин, подцепил лыжи, добрался до заструга и поехал-помчался. Всё классно получилось. Адреналин зашкаливал. Только карабин мешал, и я боялся его сломать или упасть на него и пораниться. В следующий раз решил скатиться без карабина. Получилось неудачно, упал и сломал одну лыжу. Под обрывом ледника снега было по пояс и идти на станцию без лыж тяжко. Пройдя метров сто, устал месить снег и тут увидел огромные свежие следы мишки. Как-то стало не по себе без оружия. Сил сразу прибавилось и погрёб быстрее домой. Повезло, мишка на станцию не пошёл, и я благополучно вернулся домой. Вообще медведей на Викторию проходило много. Я насчитал 44 визита год, это почти 4 раза в месяц. Некоторые задерживались у помойки, но собаки старались их отгонять. Однажды я попытался сфотографировать медведя с близкого расстояния. Вышел из дома, в карабин загнал патрон в патронник снял с предохранителя и только начал наводить фокус, а медведь неожиданно двинулся в мою сторону. Я мгновенно среагировал — бросил карабин с фотоаппаратом и забежал в дом. Нафига брал карабин? Так и не смог сделать фото с близи.

Наступил май. За баню прилетело много больших белых чаек. Образовался чаячий базар. Это сразу привлекло внимание наших собак. Они постоянно тревожили чаек, не обращая внимание на наши угрозы. Поэтому, как ни жалко было собак, но пришлось их посадить на цепь. С ледника потекли ручьи. Однажды недалеко от станции я увидел других чаек, поменьше размером. Их было штук 20 — 30. Что-то необычное привлекло моё внимание. И вдруг я понял, чайки как бы светятся едва заметным розовым цветом. Точно, это были розовые чайки. Я замер, боясь их спугнуть. Было раннее утро и я никому не мог показать чаек. Посидев 2 часа, они полетели дальше. Интересно, что цвет их оставался розовым, пока они живые, если птицу подстрелить, то розовый цвет пропадает (это я потом прочитал). Пишут, что ещё бывает розовая куропатка, но редко кто их видел. В следующем году розовые чайки не прилетали. Хотя, может быть и прилетали, только мы их не видели. Мне о них рассказывал Саша Двойных, который тоже зимовал на Виктории, и с его слов, тогда розовых чаек было много.

Помогая Лене, мне приходилось частенько ходить в ледник за мясом. Ледник располагался за механкой. Видимо, выкопать глубоко его не удалось, поэтому углубились на 1,5 метра, а сверху его обложили льдом. Ледник сделан не плохо, но вот вход в него делал, видимо, кто-то совсем худенький или со временем вход зарос льдом, поэтому мне приходилось раздеваться и только потом лезть внутрь ледника. Всё время думал, вылезу обратно или застряну внутри.

Обходя территорию станции, недалеко от жилого дома, обнаружил столбик с надписью «астропункт». Что за астропункт? Зачем он здесь нужен, так я и не узнал. Рядом был вкопан столбик потоньше, с номером военной части. Ответа тоже не получил.

Из техники у нас был трактор ДТ-75, причем даже с «лопатой». Заведовал техникой наш механик Жора Третьяков. Он старше нас раза в два, примерно лет 50 с небольшим. Отчества не точно помню, вроде Степанович. Мы редко на станции называли друг друга по отчеству. Если уж только совсем старый, бывалый полярник. Жора много читал книг и нам пересказывал. Заметили, что, рассказывая о себе, он вставлял интересные случаи и эпизоды из прочитанных книг. Мы по этому поводу подшучивали над ним. Зимовал он на многих станциях и изредка рассказывал нам всякие случаи. Например, зимовал он на Прончищевой и осенью ледокол к ним не пробился. Остались они без продовольствия и угля. Остатков продовольствия хватало до весны, а вот с топливом швах. Дров не заготовили, поэтому в ход пошла библиотека. Особенно хорошо горела и давала много тепла энциклопедия, и вообще толстые книги. Из питания осталось много ящиков с тушёнкой и немного муки, каш, макарон. Книги использовали только на минимальный подогрев помещения. Пищу не готовили. Поэтому утром тушёнка, вечером тушёнка. Разнообразие только свиная тушёнка или говяжья. Вот так продержались до весны, а там самолётом Ан-2 их эвакуировали. Все сильно испортили себе желудки и на тушёнку долгое время не смотрели. Следующий раз он рассказывал про полярную станцию Рудольфа, начиная рассказ — давно это было. «Я только начал зимовать и отправили меня механиком на Рудольфа. Забросили меня кораблем. Тогда самолётом не отправляли, а вертолётов ещё на Диксоне не было. В общем, прибыл на станцию, принял у старого механика оборудование и приступил к работе. Весной — рассказывает Третьяков — решил побродить по окрестностям. Солнце жарит круглые сутки, хорошо, светло на острове, много памятных мест и посмотреть было на что. Это конечно условная могила Георгия Седова, остатки вездеходов, самолёта АНТ-25, взлётная полоса на куполе ледника и памятник экспедиции Циглера. Так бродил, смотрел и собирал разные интересные камни. Приходил на станцию и бросал в угол механки. Потом думаю ими займусь как-нибудь. А однажды подошёл метеоролог, взял мой камень, и бросил его в печку. Неожиданно камень ярко вспыхнул и так горел, что расплавил колосники в печке. Мы удивились, а начальник станции сказал — надо запросить геологов может они растолкуют, что это за такой минерал. Сделали запрос, и меня попросили собрать камни и посылкой отправить на Диксон. Я так и сделал. С Диксона пришло сообщение, что это уникальное месторождение, и чтобы я набрал побольше этих камней. Я собирал всё лето, забил почти свою комнату. Потом прилетели 2 военных, осматривали коллекцию. Меня поздравляли с открытием. Ждите, говорят, вас наградят, потому как вы сделали ценнейшее открытие. Записали мои данные и улетели. Я продолжал собирать камни в свободное время. Коллеги поздравляли с удачей. Ну, я уже хожу гоголем. Потом я пробовал снова бросать камни в печку, а они почему-то не горели. Но подходили метеорологи выбирали другой камень, и опять в печке полыхало яркое пламя. Проходит уже год, а что-то о наградах молчок. Мне уже камни некуда девать. И, вдруг, после Нового года эти редиски раскрылись, что они меня разыграли. Оказывается, на станции оставалось много термита для сварки металла. Этот термит похож на камень, вот на этом меня и поймали. С военными договорились и с летунами тоже, чтобы посылку выбросили потом. Телеграммы, конечно, писали сами. Целый год так меня водили за нос, да так ловко, что я не заподозрил подвоха. В кучу камней подбрасывали термит и, когда надо, демонстрировали «горючий камень». Конечно я здорово на них обиделся, собрал чемодан и улетел в отпуск. Моя комната так и осталась набита собранными камнями. Вот такая была история, завершил рассказ Жора». Потом было много других, разных историй механика Жоры, но где истина, а где выдумка мы не знали. Так он рассказывал, как у себя в деревне боролся с самогоноварением — изымал самогонные аппараты. Выявить самогонщиков просто, видишь дымок из трубы долго идёт, значит гонят и ехали туда изымать аппарат. У Жоры любимое выражение — он(она) в церкви за пятак пукнет.

9-е мая, день Победы на острове Виктория. Сергей Персиков.

В мае к нам направился борт МИ-8 с почтой и заменой. 8-го мая прилетел борт и оттуда вылезло куча народу. Привезли почту. Борису Трофимову прилетела замена — Алексей Плохов. С Алексеем я учился на Курсах полярных работников и поэтому удивился, когда узнал, что он теперь Морозов. На мой вопрос Алексей ответил, что давно хотел поменять свою фамилию. Вот второй раз женился и взял фамилию жены. Вообще-то на Нагурской у него были какие-то неприятности из-за женщины, представителя аэропорта. Вроде даже со стрельбой. Но подробно Алексей об этом не стал распространяться. Кроме Алексея прилетели журналисты, писательница и начальник Диксонского УГМС Седов. Вся эта компания освещала поход экспедиции «Метелица» с острова Хейса на остров Рудольфа. Пока «Метелица» шла на лыжах к острову Рудольфа, вертолёт залетел к нам. Лена сбилась с ног готовить еду на такой большой коллектив. Мне пришлось сутками стоять на вахте, пока Борис передаёт станцию Алексею. Были журналисты с газеты «Комсомольская Правда», журнала «Вокруг света», местной газеты «Полярные зори», писательница и другие. Конечно они приставали с разными вопросами. Писательница тоже нам задавала разные вопросы. Рассказывала, что ищет таланты на кораблях и полярных станциях и вроде одного нашла — я подозреваю, что этим талантом оказался будущий певец и композитор Газманов.

Журнал «Новое Время». Лена Персикова с пельменями.

Всю ночь корреспонденты пили и закусывали. Лена приготовила побольше пельменей и поставила их в коридор охлаждаться. Возможно, когда я бегал на очередной синоптический срок, то не закрыл дверь на защёлку. Собаки воспользовались ситуацией, и всё умяли до последней пельмешки. Жалко, конечно. Меня постоянно соблазняли выпить спиртного, но я отказывался, боялся вырубиться, так как и без спиртного глаза слипались. 9-го мая гости дружно выпили за день Победы и улетели. Потом они прислали свои публикации, и мы долго смеялись над их выдумками. Например, про Жору написали, что на пенсии он хочет купить дачу на Новой Земле. Про пельмени написали, что их съел белый медведь, ну и многие другие фантазии. Боря Трофимов не терял время даром на Хейса, предложил радистке Юле Чураковой руку и сердце, и увез её в отпуск.

Нас осталось на станции 5 человек. Морозов с молодой женой, я с Леной и Жора Третьяков. Лёхе пришлось работать за двоих. Его жена, медсестра Надежда, с которой он познакомился в больнице, когда лежал с аппендицитом, не знала ни морзянки, ни гидрометеорологии.

Тем временем льдов и айсбергов стало поменьше. Появилась открытая вода. Мы с Леной гуляли вдоль побережья, наслаждаясь солнцем, морем и осматривали окрестности. Вдоль берега шёл небольшой канал чистой воды. Нас с большим любопытством рассматривали 2 нерпы. Убивать их не было смысла. Если бы нерпу можно было использовать в качестве привады на песца, но песца на острове совсем нет. За зиму встречались только отдельные следы. На плавучем льду появились моржи. К ним я ходил один с собаками. Одна молодая собачка боялась перепрыгивать со льдины на льдину и пришлось её постоянно перетаскивать на руках. Иногда плавучий лёд прибивался к берегу. Было забавно запрыгнуть на льдину и покачаться на ней. Занятие, конечно, несколько рискованное, если ветер вдруг изменит направление, был риск не успеть выскочить на берег. Да и моржи не дремали, могли неожиданно выскочить на лёд.

Я смотрел многолетние архивные таблицы по наблюдениям за температурой воздуха, и обнаружил, что за последние 10 лет максимальная температура воздуха была +5 градусов. Лето пролетело быстро и без особых происшествий. Только на мачте нашей антенны от соли лопнула одна оттяжка. Я поискал на складах монтёрские «когти». Нашёл их, но они были старыми и без крепежа. Нашли трос и монтажный пояс. Залез не спеша на самую верхотуру. Закрепил трос нормально, но вот при спуске, на полпути, один «коготь» слетел с ноги и пришлось кое-как сползать по мачте. Заноз нахватал огромное количество. Ситуацию слегка смягчила спецодежда, которая защитила тело от большого количества заноз.

Дни становились короче. Большие белые чайки на нашем птичьем базаре вывели птенцов и улетели в тёплые края. Я даже записал в вахтенном журнале количество птенцов. Сейчас уже и не вспомню сколько. Конечно на количество повлияли собаки и мы, когда собирали яйца из гнёзд. Моржи постоянно появлялись у берега. Попробовал убить одного со сломанным клыком. Выстрелил в него из карабина, девятимиллиметрового Лося. Пуля попала в моржу лоб, и он утонул. Я ждал минут 10 и вдруг этот морж выскочил и громко зафыркал. Во думаю, даже 9-ти миллиметровая пуля в лоб моржа не берет. В сентябре вдруг откуда-то прилетел ястреб-тетеревятник. Ястреб уселся на мачту, просидел таким образом 3 дня и потом улетел.

Мы с Алексеем соревновались, играя в шахматы, шашки, в бильярд и теннис. Если в шашки, шахматы и бильярд я играл с переменным успехом, то в теннис почти всегда проигрывал. Алексей — отменный теннисист. Между тем, настроение в коллективе становилось всё более напряжённым. Во всём виновата Надежда. За неё работал Алексей, и учиться гидрометеорологии она не хотела. Начались придирки к Лене — то мясо не свежее, то котлеты не такие. В скором времени пришёл корабль и началась навигация. Закачали солярку. С Рудольфа передали 10 новых фильмов по обмену. Заготовили бочки под мусор (вырубили дно топором и кувалдой) и заготовили лёд с айсберга. Неожиданно Надежда побила всё спиртное, которое пришло в навигацию. Мы конечно страшно возмутились. С почтой в октябре на замену Третьякову прилетел новый механик Карпов Валентин.

Карпов быстро вошёл в курс своего дела. Я частенько играл с ним в шахматы и когда выигрывал, то говорил, вот мол, у самого Карпова выиграл, имея ввиду гроссмейстера Анатолия Карпова. Работа шла своим чередом по программе наблюдений. Мы играли в шахматы, шашки, бильярд и в теннис. Вечером просматривали новые и старые свои фильмы. Старые фильмы труднее подготавливать к просмотру. Во-первых, плёнка уже покороблена, во-вторых, много склеек. Клеили плёнку ацетоном с уксусом. Зачищали плёнку с помощью ножа или шкурки, обрезали её, чтобы перфорация совпадала, потом наносили клей и прижимали специальным приспособлением. Таких склеек было множество, поэтому при просмотре кинофильма возникали многочисленные обрывы. Через некоторое время Надежда с почтовым вертолётом вылетела со станции. Мы с Алексеем решили освоить баян или, по крайне мере, выучить по одной песне. На станции были два баяны и два самоучителя. Я взялся разучивать песенку «Во поле берёзка стояла». Тем временем в жилом доме становилось прохладней и прохладней. КОАФ 65 перестал греть. Решили с Карповым разобрать обогреватель. Размонтировали частично котёл, дошли до дымогарных трубок. Их в котле оказалось очень много, и половина из них оказалась забита сажей. С трудом пробили их, при этом перемазались в саже и пропитались соляркой. Наконец собрали котёл. Устали, как собаки. Запустили котёл. Вода в системе стала быстро нагреваться. Мы с Карповым пошли в служебный дом отмываться и попить чая. Рассказали, как мы чистили котёл. Вдруг я вижу из окна, что из трубы в жилом доме полетели искры. Мне показалось это подозрительным, и я побежал в дом посмотреть, что же там происходит. Залетел в помещение, а там пожар полыхает. Пробовал потушить одеялом, но ничего не вышло, одеяло пропиталось соляром и ещё сильнее заполыхало. Побежал за помощью. Заорал -пожар! Все бросились тушить жилой дом.

Первым делом схватили углекислотные огнетушители, но от них оказалось мало толку. Кто-то бросил огнетушитель просто в огонь. Я сказал, чтобы хватали лопаты и бросали снег. Забежал в котельную, видимости от дыма совсем не было, схватил огнетушитель, стал выходить и тут получил лопатой со снегом прямо в лицо и опять закатился в зону огня. Снег немного притушил огонь. Пошёл дым и пар. Карпов из душевой принёс 100 литровую бочку с водой и вылил в бойлерную, огонь сразу погас. Оказалось, это ещё не победа. Стена дома прогорела и огонь ушёл внутрь сборно-щитовой конструкции. Я, помня пожар на Исаченко, вырвал шланг из системы отопления и начал заливать воду внутрь прогоревшего места. Потом ещё разрядил туда несколько углекислотных огнетушителей. Некоторое время постояли у дома, потом собрали постельные принадлежности и перебрались в служебный дом. Мы с Леной облюбовали место на бильярде. Там и расстелили постель. Каждые полчаса бегали в дом и нюхали воздух на предмет тления места возгорания. Всё мерещилось, что пожар вот-вот начнётся вновь. Успокоились только утром. В декабре на улице полярная ночь, но по часам было утро, а так темень кромешная. Только сейчас мы почувствовали, что на улице минус 25 с ветром. Когда тушили пожар, было даже жарко и холода не чувствовали.

Только к вечеру, на следующий день, зашли в дом. Там всё покрылось изморозью, почти, как в леднике. Совсем недавно мы здесь жили и очень странно было видеть в жилом доме изморозь. Настало время восстанавливать разрушенные стены и отопление. Сначала отключили электропитание, потом демонтировали котёл. Попытались вынесли его на улицу, но дверной проём капитально утеплили и котёл не проходил по своим габаритам. Пришлось выломать обшивку утеплителя дверей и с трудом вытолкнуть котёл наружу. Другая задача, найти новый котёл. Нашли, аж 2 штуки, в сарайчике, бывшем скотнике. Котёл в скотнике стоял несколько лет и его основание глубоко ушло в лёд и в грунт. Вгорячах стали долбить лёд пешнями, но выдернуть котёл не удалось. Завели трактор и со второй попытки вырвали котёл тросом изо льда. Первая попытка была не удачной, так как лопнул стальной трос. Пока мы занимались котлом, Алексей заделал прогоревшую дыру фанерой. С большими трудностями затолкали котёл в котельную. Наконец установили котел и начали монтаж автоматики. Подсоединили солярку и тут обнаружили, что котёл рассчитан на переменный ток. Вот незадача, поспешили, не посмотрели сразу. Пришлось всё опять размонтировать и выталкивать котёл наружу. Вновь запустили трактор и снова подрывали вмёрзший в лёд котёл стальным тросом. На этот раз предварительно убедились, что котёл рассчитан на постоянный ток. Всё срослось. Затащили котёл в котельную и продолжили монтаж. Одновременно в служебном доме установили дополнительную бочку с водой для заполнения системы отопления. С водой была проблема — лёд таял медленно. Пришлось на печку ПКК ставить большую кастрюлю и постоянно доливать в бочку кипяток. По-прежнему принюхивались к запахам в доме. Морозов залез на чердак и уверял, что где-то всё же происходит тление. Ну, а мы с Карповым продолжали монтаж. На третий день после пожара решили запустить систему отопления. Для начала разожгли котёл. Работал хорошо. Начали заполнять систему тёплой водой. Делать это надо было быстро, иначе вода замёрзнет и все наши усилия будут напрасными. Но нам повезло, система не сразу, но заработала. Постепенно запускали то одну, то другую комнату. Наконец изморозь растаяла и в доме стало чуток теплее. Мы перебрались в жилое помещение и очень радовались, что отстояли дом. Но, как говорится, рано радовались. В течение недели систему прорывало то в одном месте, то в другом. Так и жили в авральном режиме. Трубы во многих местах полопались, но после наложения резиновых жгутов не текли. Жить стало намного спокойней и веселей. Новый котёл работал хорошо и в доме было жарко, пришлось даже уменьшить время работы котла. Приближался Новый год. Мы с Алексеем подготовились к выступлению — игре на баяне.

Новый год прошёл в приятной, творческой остановке. Мы играли на баяне разученные мелодии. Алексей неожиданно выставил на стол, припрятанную им бутылку шампанского, и поздравил всех с Новым годом. Посмотрели фильмы. Так и встретили Новый год. Много было работы на радио, пересылали, принимали телеграммы с Баренцбурга. Новости, политика нас не интересовали. Всё узнавали из газет и журналов, полученных с почтой. Медведи регулярно заходили на помойку. Лазили по бочкам. Собаки старались отгонять их. Один раз пришла медведица и принялась гонять собак. Она была небольшая, как медвежонок, но очень шустрая. Как нарочно выпало много снега и собакам было сложно уворачиваться от медведя. Мы пытались медведицу отогнать, но она перемещалась настолько быстро, что прицелиться в неё было не реально, да и своих собак мы могли зацепить и ранить. Одну собаку медведица догнала и пыталась её загрызть, но наш кобель набросился на медведицу сверху и выручил собаку. Нам наконец удалось сделать точный выстрел, раненая медведица завертелась и рванула в торосы. Мы с Алексеем ломанулись вслед, чтобы добить медведицу. Раненая она представляла серьёзную опасность. Пробежав за ней около километра, решили вернуться. Было темно, а в торосах медведица могла легко напасть на нас с Алексеем из засады. Собаки зализали полученные раны. Молодцы, не дали себя в обиду.

К февралю на улице посветлело, но стало холоднее. Однажды я не смог зажечь печь ПКК. Да и в доме перестал работать КОАФ-65. Стали искать причину. Оказалось, замерзла солярка. Видимо, нам в навигацию пришла летняя солярка. В трубах солярка превратилась в «холодец со снегом». Первым делом пробовали отогреть солярку паяльными лампами, но это оказалось бесполезным занятием. Температура воздуха была всего минус 25-30. Пришлось поставить ёмкости с соляркой в доме. Поначалу запах солярки сильно раздражал, но потом мы привыкли. Кроме этого в нашей расходной ёмкости солярки оставалось мало и нужно было закачать свежую и желательно зимнею. Пробежались по емкостям и нашли зимнюю солярку и в бочках ещё много зимней было. Теперь мы каждый день с помощью ручного насоса БКФ-1 качали в ёмкость топливо. За один день получалось по семь 200 литровых бочек закачать. Жаль не было насоса БКФ-2. Качали бы за раз по 2 литра соляры. Примерно дней через 5 ёмкость заполнили. Погода улучшилась, и солярка вновь пошла самотёком. C 16 февраля бегали на ледовый пункт наблюдать первые лучи солнца. Как назло, небо закрыла сплошная облачность. Дальше работали без особых происшествий. С почтой прилетела Надежда — жена Морозова и вновь как-то напряженно стало. В конце апреля прилетел борт и нам пришла замена. Прилетели Писаревы Сергей и Света. Мы попрощались и полетели на Нагурскую, заправились. С Нагурской полетели на Уединения, нас встретил Брысин. Тут забрали семью Бойченко Володю и Иру. Ира была в положении и, видимо, поэтому вылетала. Потом нас отправили на Греэм-Белл. Там просидели почти сутки. Там нас с Володей пригласили лётчики составить компанию и помочь допить бутылку со спиртом. Бутылка была литров 10 и осталось на донышке литра 2. Володя ушёл, а я просидел с ними, можно сказать до конца. Закусывали из больших банок печенью трески. Утром меня долго будили. Оказывается, нужно было за кого-то голосовать. Так поспать не удалось, и полетели на мыс Желания. Жажда мучила меня весь перелёт. На Желании заправились и к нам ещё на носилках занесли больного. Подозрение на аппендицит. Этот больной каждый час курил, а нам и так не хорошо было, а от дыма сигарет совсем плохо становилось. С нетерпением ждали, когда же долетим до Диксона. Уже больше двух суток добираемся до него. Сидеть было негде. Всё забито вещами, и мы на них, под самым потолком. Вот и Диксон, наконец. Сразу в общежитие и отдел кадров. Нам начислили отпускные. Дали чековую книжку справку, что мы находимся в отпуске. Проверили, насколько хорошо работает чековая книжка. Пошли в магазин тратить деньги. Почувствовали себя олигархами. Мы быстро купили билеты в Москву. Володя Бойченко брал билеты во Владивосток и у него были сложности. Потом мы с ним сгоняли на остров в магазин — купили ковры. Над нами посмеивались, что мы на Диксоне всё скупили, в том числе и ковры.

Так закончилась очередная зимовка. Потом я встречал семью Бойченко в Хатанге. Борю Трофимова с Юлей встречал уже на Прончищевой. Механик Жора Третьяков работал на Диксоне и как-то раз на разгрузке поранил руку тросом и умер от заражения крови. Отпуск прошёл быстро и на следующую зимовку я полетел один, так как ждал прибавления в семействе.

«Вспомнить всё»

Осенью 1972-го меня призвали на службу. Радиошкола в Лиепае, после которой следование – Зеленоградск, Росток и затем на остров Рюген. Форма флотская, погоны черные, три года…

К возвращению домой у меня созрело намерение работать радистом. Варианты были – Балтийское пароходство, аэропорт Пулково. По первому я уже почти устроился, т.е. побывал на собеседовании и должен был поехать на «смотрины» непосредственно на радиоцентр. Море не влекло, берег милее. Но, накануне конкретного визита в пароходство появился ещё вариант. Узнал, что Гидрографическому предприятию Минморфлота требуется радист для работы в Арктической экспедиции. Сказал отец, его знакомый по совместным поездкам на рыбалки работал там, и именно радистом. Владимир Никифорович Морозов был одним из старейших работников Предприятия, что называется с младых ногтей. Так в феврале 1976 года я попал на Север. Тут занятно отметить факт, что в период службы мы, конечно, задумывались о дальнейшей жизни на гражданке. Кто-то планировал вернуться на производство, иные собирались учиться, выбирали стезю. В том числе обсуждался и вариант, какого-то ЛАУ – Ленинградского Арктического училища. Что за ЛАУ, с чем его едят, что за профессии, предлагаемые для обучения, представление имели весьма слабое, а вернее никакого. И вот, устроившись в Гидрографию по военным «корочкам» радиотелеграфиста 1-го класса, я стал работать по специальности, на которую приходили как раз ЛАУшники. По специфике штатного расписания в экспедициях не было должности радист, мы значились техниками. Забегая вперёд, скажу, технической грамотности мне всю жизнь не хватало, в радиотехнике я ноль. Ну, не моё это, не понимаю! Починять аппаратуру я не умею, только эксплуатировать и ломать. Ремонтом занимались другие. Но, что касалось радиосвязи – её организации, ведения, то тут у меня уже были и умение и весьма приличная практика. Которые совершенно отсутствовали у ЛАУшников.

И вот – спецрейс грузового самолёта АН-26 из Ленинграда. Всего в экспедиции работало порядка сорока человек. Мы вылетели авангардом вшестером – радиоинженер Коробков и тракторист Семёнов работали уже не один год; трое молодых примерно одного возраста – я, повар Яковлев, оператор буровой гидрографической машины Лёха Ручинский; Лена Борисова – она работала в картографическом отделе Предприятия, а в экспедицию ездила на полевые сезоны поваром. Её муж Миша тоже работал поваром и в тот момент зимовал на базе экспедиции на острове Оленьем, к нему она и летела. В Архангельске к группе присоединился седьмой, немолодой уже рабочий Ержан Тажикеев. Остальной состав должен был прилететь следующим рейсом.

Ну, о первых впечатлениях, которые получил в Гидрографическом предприятии. Ведь до службы я около двух лет уже отработал в коллективе. Но, это были, как говорится, две большие разницы. Там механосборочный цех в опытном производстве, а по сути, в заводе, работающем на нужды своего НИИ. Контингент – слесари, станочники, сварщики. Роба, молоток-ручник, напильник, руки, в общем, работяги, выпивающие, забивающие доминошного «козла» в обеденный перерыв. А тут – наука! Все в костюмчиках, при галстуках. Интеллигенция. Это позже я узнал, что на Севере они переодеваются в другие костюмы – ватные, в валенки, шапки-ушанки и подавляющее большинство оказываются трактористами, вездеходчиками, рабочими, плотниками и пр. А уж, как принялись пить в дороге! да по прилету на Диксон, это  — ха! куда там до них заводским пролетариям! Такая байка-быль ходила, Морозов любил рассказывать: «Один устроился на работу. Ну, полетели в экспедицию. Как водится – пьянка-гулянка всю дорогу, в самолете, по прилету на Диксон ночь напролет, гостиница ходуном. Наутро проснулись – водки больше нет, кончилась. Загоношились – надо в магазин. Тот спрашивает: — А зачем? — Ну, как зачем? За опохмелкой! – А зачем?»…В общем, недолго он проработал, уволили вскорости. Ну, раз товарищ такой непонятливый…

Ержан, а как чаще звали – Сережа, легендарная личность. Казах, попал в Россию в молодые годы и прижился в Архангельске. Начинал в экспедициях ещё в ту пору, когда работали на собачьих упряжках, был каюром. Что забавно, за всю жизнь так и не научился толком говорить по-русски. Слова и выражения коверкал – «я собака ухо кусал»; «как зенит-окорок», в смысле «как зеницу ока»; любимым ругательством было – «кампазитр». С юмором мужик, легко воспринимающий даже насмешки, не со злобОй. Силищи неимоверной и специалист на все руки – на физическую работу, плотничать, строчить на швейной машинке и др. Страстный выпивоха, по пьянке колобродил – не остановить. Но, души добрейшей. Да и кроме него бойцов, таких как плотник Тихомиров Николай Иваныч, тракторист Якушев Олег, механик Рыбак, и других притчей во языцех, от которых Диксон и прочие населённые пункты содрогались — хватало.

Север встретил сорокаградусным, моментально проникающим в любые дырочки одеяния морозом, скрипящим под ногами белейшим снегом, и возрождающимся после долгой полярной ночи солнцем. Звенящей тишиной арктического безмолвия, перемежающейся с пургами, когда ветер начинал задувать со страшной силой и мело так, что из гостиницы не выйти. В первую экспедицию собирали меня дома, вот уж точно – как на Крайний Север. Спецодежды не было, её получил уже только на базе, а пока пришлось экипироваться, во что случилось возможным. Меховой полушубок предоставил напрокат Паша Семёнов. Самыми великолепными предметами одеяния явились бурки! Отцовские из белого фетра с коричневыми окантовками, этакая обувная роскошь, писк моды 50-х. Но, подошвы у них были кожаные, гладкие, в перемещениях по Диксону меня пришлось поддерживать с боков, потому что через каждые пять шагов я поскальзывался и рисковал грохнуться, костей не собрав. Апофеозом был чемодан с консервами! Вот уж в чём-чём, а в этом добре на Диксоне, да вообще на Севере, дефицита не ощущалось. Впрочем, они весьма пригодились пока сидели две недели в гостинице, лётной погоды не было, и попасть на Олений нашему авангарду возможности не представилось. Хотя впечатлили простота отношений и готовность людей помочь. Лётчиков, каких-то вояк с мыса Лескина – как только вертолёт сразу попутно подкинем, нет проблем. Особенно запомнилось знакомство с какими-то ребятами – я и не знаю – экспедицией, вместе с нами коротавшими непогоду в гостинице. Мужики были постарше. Общались, курили в холле, играли в шахматы. Они много говорили о Севере, я тогда впервые услышал фамилии известных (не мне) полярников. Интересно!

В связи с этим, опять забегая вперёд, вспомнился случай имевший место в гораздо позднее время, нежели о котором рассказываю. Двое добирались до места зимовки на станции, прилетели в Норильск. Далее надо было попадать на Диксон. А что-то с рейсами проблема возникла, самолёты не летали. Им сообщили, что есть договорённость с вертолётчиками, подкинут с аэродрома Валёк. Приехали туда. А ребята были лихие, пьяные вхлам. На взлетной полосе стоял МИ-8. Сели в него. — Ну что, летим? – А вы пассажиры? Летим. Полетели. Прилетают, выходят. Немая сцена. — А вроде, в Диксоне деревья не растут… Они в Игарку прилетели!

Итак, первый полевой сезон. Район работ – Обская губа, возле Тамбея. Там тогда были только полярная станция и фактория. В составе экспедиции было три радиста. Два Александра Васильевича — один Кузьмин остался на базовой радиостанции, второй Андреев шёл в полевую партию — третий я, на данный момент оказывался невостребованным. Поэтому пошёл в поле оператором буровой гидрографической машины. Партия вышла с базы санно-тракторными поездами, состоявшими из сцепов жилых и производственных балков, грузовых саней, и гусеничных вездеходов. Последние были оснащены буровыми машинами. Видом выполняемой работы был прибрежный, до 10-15 км. удаления от берега, промер глубин моря со льда. Район разбивался на геодезические квадраты, отбивались магистрали, перпендикулярно которым параллельными галсами ходили вездеходы, просверливая дырки во льду через определённое заданным масштабом расстояние. Через них производились измерения глубины с помощью лотлиня, а попросту говоря тросика с грузом, маркированного делениями на метры и дециметры. Наш экипаж промерной группы состоял из трёх человек – прораба инженера-гидрографа Евгения Евгеньевича Скрипова, водителя вездехода архангелогородца Володи Манушкина, ну и меня оператора буровой. Материалы фиксировались в полевых журналах и подлежали последующей камеральной обработке в Ленинграде. Затем издавались морские карты «для служебного пользования». Район в порядочном удалении от базы. Проследовали по льду пролива Овцына, пересекли Явай, спустились вдоль его берега к югу. Красотища! При форсировании Явая ландшафт холмов, между ним снежные распадки, в которых садились в глубоком снегу воза, приходилось перетаскивать двойной-тройной тракторной тягой. Крутые берега, высокий мыс Штормовой, от которого пересекли Обскую губу. Вёл отряд главный инженер экспедиции Виктор Владимирович Фредерихсен. Старый полярник, давно работающий на Севере. Бытовала шутка о трёх великих — Нансене, Амундсене и Фредерихсене. У Виктора Владимировича действительно были норвежские предки. Начал работать в Гидрографии в 40-х гг. Именем Фредерихсена в Арктике названы острова — в бухте Гафнер Фьорд на северо-западном побережье Таймыра и остров в устье реки Тамбей, как раз по итогам исследований того года. Его ровесником был и начальник экспедиции Александр Максимович Березин. Максимыч воевал, уйдя добровольцем в Военно-Морской Флот, был командиром тральщика на Балтике, имел ранение. В его честь на острове Оленьем был назван навигационный знак «Березин». В тот первый полевой сезон я жил в шестиместном балке с архангелогородцами — Ержаном, вездеходчиками Жорой Зиновкиным, Манушкиным; ленинградцами – трактористом Гришей Пузанским и доктором экспедиции Никифоровым. Основой экспедиции были ленинградцы, но существовала ещё и диаспора так называемой группы обеспечения от Архангельской гидробазы.

Вообще, гидробазы – филиалы Предприятия — существовали и до сих пор существуют, правда, уже как малочисленные подразделения, на всем протяжении Северного Морского пути. Архангельская, Игарская, Диксонская, Хатангская, Тиксинская, Индигирская, Колымская, Певекская, Провиденская. Позднее, изучая историю освоения Арктики, я обратил внимание, что структура Гидрографического предприятия весьма напоминает организацию Великой Северной экспедиции XVIII века. Главное управление той – Адмиралтейств-коллегия, находилось в Санкт-Петербурге. Подчиненные ей отделения разместились в Тобольске, Туруханске, Якутске, Охотске. Строились суда, экспедиция была разделена на отряды по районам исследований. Так же и Гидрография – головное Предприятие, гидробазы, экспедиции, арктические отряды. Наша Первая Комплексная Арктическая базировалась на Оленьем; Вторая на Северной Земле, затем на Новосибирских островах; Третья – на Индигирской и Святом Носу; Четвертая – Певек, Провидения.

Первая КАГЭ — именовавшаяся до этого Двенадцатой — была старейшей, на Олений перебралась в 1964 г., до того базировалась на Харасавэе, ещё раньше работала на Земле Франца-Иосифа. Занималась строительством навигационных сооружений. А в упоминаниях старых полярников звалась «Золотой», за постоянство, стабильность, преемственность традиций. Люди работали годами, текучка была очень небольшой, случайные не задерживались. Это аксиома, что Север затягивает. Помнится, когда пришёл в экспедицию, слыша от своих коллег, что – один работает уже четыре года, этот пять, тот восемь…, дивился – да ну, как можно, столько не живут… И работая первый сезон, думал – больше не поеду, попробовал, посмотрел, хватит. Однако, это «пробование» растянулось на тридцать пять лет.

С окончанием полевых работ, к июню месяцу, отряд вернулся на базу. Основная часть экспедиции полетела домой, на Оленьем осталась группа летовщиков для сохранения инфраструктуры, подготовки к следующему сезону — ремонта техники и оборудования, балково-санного хозяйства — и приема снабжения, ожидавшегося в навигацию. Я в её составе уже радистом. Старшим летовки остался Фредерихсен. Тот год стал для Виктора Владимировича последним в Арктике. Уже тогда он почувствовал болезненные ощущения, по возвращению на материк прошёл медицинское обследование, врачи определили рак горла. И в 1978 году он умер.

Летовка проходила спокойно. В начале июня пригрело солнышко, снег начал таять, обнажилась тундра. Прилетели пернатые – гуси, утки, куропатки, кулики. Гусиная охота. Ох, азартное дело! Оружие в экспедиции было, наряду с казёнными мосинскими винтовками, хранившимися у начальника в сейфе, так же и охотничье. Последнее не регистрированное. У нас в радиорубке, например, был и 16-й калибр и 20-й и нарезная мелкашка. Происхождение сей нелегалки было туманным – ружья были, так сказать, благоприобретёнными, оставались и передавались из рук в руки, кому-то от кого-то. Патроны можно было свободно купить на факториях — торгово-закупочных точках – попадавшихся на путях наших следований в различные районы работ. Ближайшая от Оленьего, Еси-Яха, располагалась в ста километрах. Гусей на Оленьем много. Появляются в конце мая. Сначала одиночки-разведчики, следом в июне стаи – со всех направлений, туда-сюда, ищущие места для кормления и гнездования. Народ лихорадочно начинает готовить снаряжение, выпиливать из фанеры профиля гусей, раскрашивать их, устраивать в тундре скрадки. К концу июля ушёл лед, открылось море, заплавали кораблики. Началась рыбалка. Омуля ловили сетками. Рыба шла на стол и в заготовку. Прилетели работники отдела береговых радионавигационных станций (РНС) нашего Предприятия – радиоинженер Николаев Анатолий Николаевич, радиотехник Трусов, механик Мицкевич, плотник Лунев, рабочий Иванов. За год до того ими была опробована на Оленьем радионавигационная аппаратура. Балки, в которых её установили и жили сами, арендовали у нас и стояли в полукилометре от базы. В 1976 году выбрали место в 25 км к северо-западу и начали строительство стационарной станции. Первыми начальниками и конструкторами РНС БРАС Олений были Николаев и Эдуард Иосифович Ивашкевич. В августе стало поступать снабжение. Генгруз – ГСМ, оборудование, продовольствие. Отдельно судно-угольщик. И, как правило, последним, уже в сентябре, овощник.

В октябре гидрографическим судном «Лот» снялись с острова и ушли на Диксон. На смену нам этой же оказией заехала группа зимовщиков, которой предстояло продолжить работы и дождаться прилёта экспедиции в будущем году. В море я оказался второй раз в жизни. Первый случился на Балтике, когда нас после окончания радиошколы везли из Балтийска в польский порт Свиноуйсце, причём на таком же гидрографическом судне. Только называлось оно «Херсонес» и являлось кораблем радиотехнической разведки ДКБФ. Как тогда на «Херсонесе», так и в этот раз на «Лоте» чувствовал себя ужасно, что лишний раз подтвердило мою сухопутную сущность.

Далее самолеты – Диксон-Москва-Ленинград. Дома.

Известный наш полярник, радист №1 СССР Эрнст Теодорович Кренкель, так характеризовал свою судьбу. «Приобщение к Арктике, так же как и к радиоспециальности начались случайно. Случайность и необходимость, как-то складно сосуществовали в моей жизни».Так и у меня. Случайно попал в радиошколу и стал радистом, случайно приобщился к Арктике.

Следующий арктический сезон начал развиваться по тому же сценарию. Опять февраль, начало полевого периода, снова спецрейс Ленинград – Диксон, вертолёт Диксон – Олений, и база экспедиции. Но, на этот раз я шёл в полевую партию радистом. Уволился Кузьмин, на базе остался Андреев. Жить мне предстояло с Березиным, который сам тоже пошёл в поле. В отличие от предыдущего года, когда радиостанция размещалась в «инженерском» балке, в котором жили гидрографы, теперь для этой цели был выделен отдельный – начальник с радистом. Саша Андреев помог оборудовать и установить радиостанцию, т.к. для меня это было впервой, нужным опытом не обладал. А смонтировать всё надо было так, чтобы было надёжно закреплено, чтобы при следовании каравана работать в движении, оперативно разворачивать и сворачивать антенное хозяйство на стоянках. Район работ располагался ближе, нежели в предыдущем сезоне. Начали производство промера от острова Шокальского в северной оконечности Явая и перемещались на юг вдоль его западного берега. Поскольку мой режим был определён сроками связи – утренним, дневным, вечерним – занимавшими не очень много времени, остальное время я принимал участие в работе геодезической группы. Жили мы с Березиным вполне дружно, правда, не без казусов. Максимыч был своеобразным стариком. Из тверских, этакой крестьянской закваски. Рассказывал, что поступить в Арктическое училище его побудила, прочитанная в детстве книжка «Дневник штурмана Альбанова», что пацаном играл в деревенских сугробах в полярника. Любил сам что-нибудь мастерить, плотничать, при этом очень дорожил инвентарем. «Мой топор», «моя лопата», «моя ножовка»,… у него даже на рукоятках инструментов и на всём прочем были вырезаны метки – «березин». И вот, заготовка дров. Обогревались буржуйками, плавник собирали на берегах. Трактористы притаскивали брёвна в лагерь, механики пилили бензопилами. Пользователям оставалось их расколоть и сложить в специальные «обносы» — дощатые лари, которыми по периметру были оснащены балки. Максимыч колет, я подбираю, укладываю. Кстати сказать, колка дров при минус сорока градусах увлекательное занятие. Чурки насквозь промороженные, даже самые толстые после нескольких удачных ударов с треском разлетаются на плахи. Но, тем не менее, не легкий труд. Вижу, дед подустал: — Александр Максимыч, давайте я поколю. – Нет! Ты МОЙ КОЛУН сломаешь. Ну, раза с которого-то уговорил таки. Взялся поухватистей, эх! раззудись плечо, и с первого замаха – мимо…! топорищем об чурбан! Хрясь! Колун напополам – железяка в снег, деревяшка в руках…  ЕГО КОЛУН !!! Любимый! Ой, что было!!! – он потом со мной неделю не разговаривал! Вечерняя связь. Рабочий день давно закончился, отужинали. А у меня срок с базой в 20 часов. Сидим в балке, занимаемся чем-то, каждый своим. Половина восьмого — поглядываю на часы — без четверти, без десяти, помню. И вдруг, глядь – а времени-то… уже четверть девятого!.. Забылся! Срок-то прозевал!.. Молчу. И тут Березин: — Ох! про связь-то мы забыли! МЫ забыли. Это ж совсем другой коленкор! Если б я подхватился – я забыл… А так – МЫ ! Вина напополам!

В тот сезон я выехал в Арктику только на полевой период, на четыре месяца. Такие были циклы – февраль-май поле; июнь-сентябрь летовка; октябрь-январь зимовка. В предыдущий год я летовал на Оленьем, теперь должен был лето отдыхать дома, а в сентябре заезжать зимовать. Так мы, три штатных радиста и чередовались. Но, как я сказал уже, Кузьмин уволился, нас осталось двое. Андреев после зимовки, тоже готовился на вылет в отпуск. Снова оказался востребован третий. Им стал Лопухов. Александр Леонидович, Саша. Он прилетел в апреле. Так мы познакомились. Вот, интересно у нас радистов бывает. Мы связываемся в эфире порой даже на больших расстояниях. Передаем информацию, общаемся морзянкой или в телефонном режиме. Узнаём друг друга по почерку — стилю работы ключом или по голосу, переходим на ты. Но, в подавляющем большинстве случаев не встречаемся очно. Сашка начал работать в нашей экспедиции задолго до меня, а потом перевёлся в радионавигационный отряд снабженцем. Собственно, когда в штате образовалась брешь, я и пришёл на освобожденное им место. Его фамилия упоминалась и звучала постоянно. Больше того, во время первой моей летовки он находился на гидрографическом судне – кажется, это был старенький «Зенит» — обеспечивал доставку грузов на станции. Мы связывались, разговаривали. А ещё в специфике работы присутствовал такой нюанс: объекты Предприятия рассредоточены по всему Северному Ледовитому океану от Архангельска до Берингова пролива, фамилии работников зачастую на слуху. Раньше или позднее, каждый после «отсидки» прибывает в Ленинград, и в стенах Предприятия мелькают, или часто видишь разные лица. Но, наоборот – без фамилий. И очень удивительной случается, вдруг, стыковка этих составляющих, когда узнаёшь фамилию того или иного лица. Так и с Лопуховым у меня получилось, когда он сошёл с вертолёта – так вот этот и есть Лопухов? Да я ж это лицо сколько раз видел в конторе! фамилии не знал. И совсем другим его себе представлял. Теперь он возвращался в родные, так сказать, экспедиционные пенаты.

Впоследствии мы проработали с Сашкой тандемом десять лет и оставались эти годы основными радистами экспедиции, третьи менялись, приходили и уходили по разным причинам. И помимо что коллеги, стали друзьями в жизни, даже родственниками – Зина, Сашкина жена, крёстная моей дочери.

В обычный срок – в конце мая пришли на базу. И домой, в лето, в тепло. Момент июньского возвращения на материк бесподобен. В Арктике ещё зима, сугробы выше головы. В самолёт, и через несколько часов в Архангельске. А здесь – лето! Тепло, зелень, упоительные ароматы, голова начинает кружиться и дух захватывает! Кажется, тогда я схватил тепловой удар. Дело было по прилёту в Ленинград, на следующий день. Утром надо было явиться на работу, написать рапорт о прибытии, оформить отпуск. А жара стояла под тридцать градусов. Договорились с Верой, что она подъедет во второй половине дня к конторе, я уже должен был освободиться, встретимся и отправимся по своим делам. Так и сделали. И вот, возвращаясь уже домой, в метро я почувствовал себя плохо. Без болезненных ощущений, но головокружение, в ногах слабость и кончиков пальцев рук онемение. А главное – язык перестал повиноваться. То есть, соображаю нормально, хочу что-то сказать, в голове четко складываю задуманную фразу, а вымолвить не могу, не слушается язык…. Я пыжусь – ааа.., эээ.., трр-прр…, а ничего не выходит! Раз попытался, два… — ни фига. И тут жена начинает ржать! Да мне и самому смешно, но ей показываю, кручу пальцем у виска, в смысле – что ты ржешь, дура?! Смешно ей, видите ли! Я, может, теперь никогда в жизни не заговорю…. И захлопнул коробочку. До дома уже недалеко оставалось. Приехали, температуру померил – под сорок. Пришла соседка — она медичка — вкатила какой-то укол, дала снотворное, вырубился. Через несколько часов проснулся, всё прошло, отпустило. Да вообще, недомогание, заболевание по возвращению из Арктики, это, как закон. Простуда – святое дело, хоть в самую жару. Там микробов нет, а на материке они все на тебя тут же толпой и набрасываются, да вдобавок на потерявший иммунитет организм. Зато, когда наоборот туда с материка – чувствуешь себя, как огурчик. Так что, нашему экспедиционному врачу работы по профессии было не много, только своевременно раздавать витаминки. По большей части Николаю Александровичу приходилось заниматься хозяйственными работами, кроме того он неплохо плотничал, умело жестянил. Но, редко, да метко, его знания и умения иной раз пригождались в критические моменты. Такие случались.

Лето прошло в отпуске. В походах с друзьями, за грибами. А в сентябре, к октябрю на зимовку. Рейсовыми самолётами до Диксона, дальше на Олений гидрографическим судном. Старшим Скрипов. Очень многое зависит от того, кто является начальником группы, тем более зимовочной, в беспроглядную темень, в трескучие морозы. Когда долго тянущиеся месяцы приходится проводить в ограниченном пространстве, в малочисленном коллективе. Ну и конечно зависит от состава самого коллектива. С Евгением Евгеньевичем мы сработались ещё в первый мой полевой сезон, в одном промерном экипаже. Выдержанный, спокойный. Его все в экспедиции уважали. Зимовать с ним было одно удовольствие. Уже позже я где-то вычитал замечательное наставление руководителю – «главное в руководстве не слишком руководить». Но, сам для себя его вывел гораздо раньше, на примере Скрипова. Евгеньич не слишком руководил. Не нажимал, не заставлял, просто под влиянием его авторитета каждый исполнял свои обязанности без погоняла. Но, когда было нужно, его мнение являлось последним, а решение беспрекословным. Умница, эрудит. И настоящий лидер, хоть в работе, хоть за праздничным столом. Если в летний период побочными кроме работы занятиями являлись гусиная охота и лов рыбы, зимой практиковали песцовый промысел. Но, решением начальника зимовки он разрешался только коллективным, в общак. Никаких разделений типа – я ловлю сам. Чётко распределялись обязанности: один обеспечил привадой, настрелял осенью нерпы. Эта охота велась при ледоставе, на нашей зимовке таким охотником был стармех Михайлов. Тем самым свой вклад в общее дело внёс, больше от него ничего не требовалось, уже в доле. Приготовили капканы, в ноябре развезли по точкам. Были растянуты две цепочки — по берегу в одну сторону от базы на 10 км, и в противоположную на 8. Выделялся вездеход, через к